Приятная боль

      В фиолетовых глазах отражалось пламя свечей.       — Не думал, что ты романтик, — скептически хмыкнул Достоевский.       Его губы растянулись в презрительной ухмылке, а Дазай лишь пожал плечами.       — Мне их в агентстве подарили на День всех влюбленных, — ответил он, кивнув головой в направлении трех горящих свечей, стоящих на прикроватной тумбочке.       — И в кого же ты влюблен?       — Точно не в тебя.       Достоевский еще раз усмехнулся и стянул шапку с головы, бросив ее на соседнюю тумбочку. Что бы там Дазай не говорил, именно Федор сидел на его постели вечером того самого дня. Свет в комнате был выключен, только свечи отбрасывали на стены причудливые тени, создаваемые языками пламени. Пахли они ладаном и еще чем-то терпким, почти как в церкви, но ничего святого в обстановке не было, как, впрочем, и романтичного. Только грех в его первозданном виде.       Дазай прекрасно это понимал, но шутка показалась ему забавной. Свечи действительно наталкивали на определенные мысли. Только лепестков роз, раскиданных по простыням, не хватало. Хотя это был бы уже перебор.       — То есть ты ничего мне не подаришь? — с наигранной обидой поинтересовался Федор.       — А ты мне?       — Отвечать вопросом на вопрос невежливо.       — Тебе ли говорить о вежливости? — произнес Дазай, после добавив: — А что бы ты хотел получить на этот прекраснейший праздник?       Признаться честно, Федор не был готов к такому вопросу. Он вообще как-то забыл о том, что сегодня День святого Валентина. Но даже если бы помнил, все равно бы о нем не подумал. Во-первых, традиции отмечать подобную ерунду не имел, а, во-вторых, не имел того, с кем отметить мог бы. К Дазаю он пришел потому, что встречи их давно вошли в привычку. Встречи, в основе которых не лежало ничего, хоть немного напоминающего любовь. Это была все та же ненависть, но обретающая несколько другую форму в момент, когда за ними закрывались двери спальни.       — Ну, — Достоевский сделал вид, что думает, — меня бы порадовала твоя отрезанная голова, например.       Дазай улыбнулся и протянул руку к тумбочке, на которой стояли свечи. Рядом с ними покоился канцелярский нож. Взяв его, он выдвинул лезвие. Оно угрожающе сверкнуло.       — Если справишься этим, то она твоя. Но, в таком случае, ты тоже обязан мне что-нибудь подарить.       Увидев нож, Достоевский очень быстро все сопоставил. Взглядом он зацепился за левую руку Дазая. Она привычно была обмотана бинтами, но они явно были свежими. Несмотря на полумрак комнаты, ему удалось разглядеть розоватые следы крови, пропитавшей нижние слои бинтов. Желание у Достоевского появилось совершенно спонтанно и, на этот раз, оно было реальным. Ему действительно стало любопытно, но сперва он потянулся к верхней пуговице рубашки и расстегнул ее, сохраняя непрерывный зрительный контакт с Дазаем. После он расправился с остальными пуговицами и медленно, будто бы играючи, спустил белую ткань с одного плеча.       — А, — догадался Дазай, — предлагаешь свое тело в качестве подарка?       Достоевский едва заметно кивнул. Не то чтобы его предложение было заманчивым. У них никогда не было устоявшихся ролей, однако, что-то иное он не придумал.       — Хорошо, — вдруг согласился Дазай, не став спорить.       Он потянулся к Федору и провел холодными кончиками пальцев вдоль его ключиц, намереваясь окончательно избавить его от рубашки, но Достоевский перехватил его руку.       — Я тут подумал… Твою голову я заберу в другой раз, сейчас хочу иного.       — И чего же? — заинтригованно поинтересовался Дазай.       — Сними бинты.       На мгновение задор пропал из его глаз, уступая место серьезности. Дазай посмотрел на Федора пристально и остерегающе. Он дал ему пару секунд на то, чтобы передумать, но Достоевский не обмолвился ни словом. Тогда Дазай вернул привычную маску на свое лицо и улыбнулся, пару раз высунув и обратно спрятав лезвие канцелярского ножа.       — С чего вдруг такая потребность?       — Любопытно, что ты там прячешь, — ответил Достоевский.       — Ты и так прекрасно все понимаешь, — возразил Дазай. — Признай, что это потому, что тебя возбуждают раны, особенно на теле твоего злейшего врага.       Здесь Осаму оказался не прав. Федора ни раны, ни кровь никогда не возбуждали. Дело было в другом. Для Достоевского бинты на теле Дазая, что он не снимал никогда, всегда являлись некой загадкой, ответ на которую он, вроде как знал, но в действительности нет. Хотелось разгадать ее до конца.       Дазай задумался, и Федору этого хватило, чтобы прочитать сомнения в его мыслях. Он бы принял любой ответ. Если он окажется отрицательным, настаивать Достоевский не станет. Пусть они и враги, у него имелось определенное уважение к Дазаю и его личным границам. В ответ, правда, он требовал уважать своим. Впрочем, это равноценный обмен, и проблем с ним не возникало.       Но Дазай не отказал.       — Хорошо, — совершенно серьезно произнес он, — но, в таком случае, от тебя я хочу чего-то большего, чем просто секс.       — Чего?       — А это будет сюрприз.       В теории, Достоевский мог бы отказаться, но это означало бы проигрыш. Он рискнул, без особых раздумий согласившись на поставленное условие.       — Хорошо.       — Что ж, — протянул Дазай.       Сперва он медленно стащил с себя домашнюю футболку и осторожно потянул за край бинта у шеи. Чтобы размотать его полностью потребовалось время, но Достоевский терпеливо ждал. Правда смотреть он не стал. Отвернулся, делая вид, что наблюдает за танцем теней на стенах. Почему-то это казалось правильным — дать Дазаю возможность сделать нечто столь личное без посторонних глаз.       Все те же тени подсказали Федору, что Дазай закончил с бинтами, опоясывающими тело, и приступил к рукам. Достоевский вдруг испытал чувство, с которым сталкивался редко — волнение. Ладони немного вспотели, сердечный ритм ускорился. Он будто бы оказался не до конца готов к тому, что ему предстояло увидеть. Разгадка загадки неожиданно начала пугать. Разумеется, не настолько, чтобы попросить Дазая замотать бинты обратно и обратить все в шутку. Но ему определенно стало дискомфортно.       Последняя длинная лента бинтов упала куда-то на пол, и Дазай сказал:       — Смотри.       Достоевскому нужно было всего лишь повернуть голову, но он медлил. Проглотив слюну, и мысленно сосредоточившись, он медленно обернулся. А потом понял, что его глаза закрыты.       — В чем дело? — с нотками издевательства в голосе спросил Дазай.       — Ни в чем, — на выдохе ответил Достоевский. — Сейчас. Дай мне три секунды.       Сосчитав про себя до трех, Федор медленно поднял веки. Сперва взгляд отказывался фокусироваться, но потом все стало четким. Он увидел… Достоевскому было сложно охарактеризовать то, что он увидел. Нет, как он и предполагал, кожа Дазая была покрыта порезами, но…       — Пиздец, — неожиданно даже для самого себя выдал Федор.       — Фу, как бездуховно, — усмехнулся Дазай.       Порезов было много. Если, слово «много» вообще уместно. Скорее всего нет. Количество их было невероятно. Совсем свежие и те, что уже давно превратились в белесые шрамы, кривые и почти идеально ровные, глубокие и не очень — они покрывали кожу Дазая, почти не оставляя на ней свободного места. На ключицах и животе порезов было не очень много, но руки… Особенно на левой, кажется, совсем не осталось неповрежденной кожи. В районе запястья шрамы наслаивались друг на друга, и поверх них темными линиями проходили совсем свежие порезы. На некоторых из них, видимо от того, что Дазай слишком резко снял бинты, выступили крупные капли крови. В темноте комнаты они казались черными.       Достоевский чувствовал, как кровь шумит в ушах, а к горлу подступает тошнота. Липкое отвращение накрыло его с головой, но отвести взгляд он оказался не в состоянии. Что-то заставляло Федора внимательно изучать раны на чужом теле, причиняя себе удовольствие, граничащее с мазохизмом. Это не было наслаждением. Достоевский совершенно не испытывал ни радости, ни злорадства. Ему было неприятно и как-то горько. Быть может, в каком-то мере, он испытал к Дазаю презрительную жалость. Или сочувствие. Он так и не понял.       Федор продолжал смотреть, почти не моргая. Капли крови начали скатываться по коже, оставляя после себя алые полосы. Это завораживало. Порезы выглядели отвратительно и эстетично одновременно. Как какое-нибудь произведение искусства, отображающее смерть.       — Ну как? Нравится? — весело спросил Дазай.       — Нет, — честно ответил Достоевский. — Это ужасно. Это грех. Зачем ты поступаешь так с собой?       — По той же причине, по которой сплю с тобой.       — Что за причина? — спросил Федор, ругая себя за то, что его голос дрогнул.       — Саморазрушение. Так больно, но так приятно.       — Ты ненормальный, — сказал Достоевский.       Он заранее предугадал, что Дазай скажет: «Ты тоже», — он это и сказал. Потому что у него тоже определенная склонность к саморазрушению имелась, но, к счастью, столь сильно не проявлялась. Хотя, это как посмотреть. Едва ли осознанное решение делить постель с врагом можно считать чем-то адекватным.       Достоевский медленно выдохнул и моргнул несколько раз, пытаясь смириться с увиденным. Ему уже стало немного легче, но голова все еще шла кругом. Очень хотелось подойти к окну, открыть его, высунуть голову на улицу и несколько минуть просто дышать свежим воздухом. Однако позволить себе такую роскошь Федор не мог. Не хотел показывать свое состояние, пусть он и понимал, что Дазай прекрасно все видит.       — Так что ты от меня хочешь? — спросил Достоевский, желая отвлечься.       — Чтобы ты тоже так сделал и понял, насколько это классное чувство.       Достоевский никогда бы не подумал, что окажется зажатым в угол в подобной ситуации. Делать ничего такого он, разумеется, не хотел, но и отказаться было проблематично. И все же он сказал, спокойно, но твердо:       — Нет, я не стану издеваться над собой.       — Разве ты не издеваешься над собой каждую секунду своего существования?       Риторический вопрос.       — Почему нет? — спросил Дазай.       — Хотя бы потому, что это грех.       — Как и секс со мной, разве нет? Но тебя это не смущает почему-то. Впрочем, если тебя так сильно заботит мнение несуществующего бога, спрошу: будет ли считаться грехом, если я сделаю это с тобой?       Достоевский покачал головой в неопределенном жесте. Он и сам толком не понимал. Нет, наверное. И все же, скорее, да.       Дазай придвинулся к нему ближе, спустил рубашку с другого плеча, после стянул ее с Достоевского вовсе. Едва уловимо провел пальцами по тонкой бледной коже на запястье. Федор ощутил, как по спине бегут мелкие мурашки и, одновременно с этим, становится жарко.       — Грех — это единственное, что тебя останавливает?       И тут Достоевский понял, что да. Ему следовало послать Дазая куда подальше со всеми его душевными отклонениями, но он не мог. Продолжал завороженно рассматривать его кожу и хотеть чего-то.       Отвечать он не стал, но Дазай и без слов понял.       — Слушай, — начал он, — мне когда-то тоже казалось, что резать себя странно или вроде того, но если правильно настроится, то это приятно. Лучше, чем секс. Может я малость и перестарался, но оно определенно того стоит.       — Почему ты так хочешь сделать мне приятно? — поинтересовался Достоевский, находя этот вопрос крайне актуальным.       — Подарок на День всех влюбленных, — усмехнулся Дазай. — Но если ты на все сто процентов не хочешь, заставлять не буду, все равно тогда ничего не получится.       Проблема была именно в этом. Достоевский не мог утверждать, что совсем не заинтересован. Как бы мерзко и пугающе не выглядела кожа Дазая, имелось в порезах и шрамах нечто до ужаса притягательное. Это нечто манило Федора, пробуждая в нем любопытство и какое-то низменное желание.       — Что конкретно ты предлагаешь? — вопрос стал синонимом к слову «да».       Дазай поднялся на ноги, взял несколько подушек и приставил их к спинке кровати.       — Сядь сюда и назови число от одного до десяти.       Достоевский без особых нареканий забрался на кровать с ногами, сказав:       — Допустим, пять.       Отчасти он удивлялся собственной покорности, но не сказать, что испытывал напряжение. Первый шок после увиденного пошел на спад, и на смену ему пришел интерес. Желание лучше понять Дазая, испытав то, что испытывает он. Это даже показалось Федору неплохим оправданием происходящего безумия.       — Сам сделаешь или я? — спросил Дазай, взяв в руку нож.       — Ты.       — В рай без очереди попадешь, если, конечно, сможешь утаить от Господа остальные свои грехи.       Комментировать очевидную провокацию Достоевский не стал.       Дазай опустился на край кровати. Она жалобна скрипнула.       — В общем, — начал он, — тебе нужно расслабиться. Попытайся ни о чем не думать. Можешь закрыть глаза, но, как по мне, вид крови весьма привлекателен. Не терпи боль, постарайся принять ее и насладиться процессом. Успокойся. Доверься мне. Я, конечно, тебя ненавижу, но сейчас я не сделаю ничего плохого, обещаю. Если начнешь паниковать или просто плохо станет, скажи, я остановлюсь. Понял меня?       Дазай говорил серьезно и смотрел прямо в глаза, будто речь шла о чем-то чрезвычайно ответственном и важном. Достоевскому даже лестно стало и немного забавно. Слишком сильно это походило на заботу.       — Да, — равнодушно ответил он.       Федору не было все равно. Он пребывал в состоянии предвкушения и вполне закономерной тревоги. Однако вызвана она была чем угодно, только не отсутствием доверия к Дазаю. Умом Достоевский как бы понимал, что вверять собственное тело врагу с ножом — максимально плохая затея, но он также понимал, что ничего плохого в этот конкретный момент Дазай действительно не сделает. Да, аргументов в пользу этого не имелось, но Достоевский на каком-то подсознательном уровне это знал.       — Дай руку, — попросил Дазай.       Федор, подавив в себе инстинктивное колебание, протянул ему руку внутренней стороной вверх, но Осаму тот же перевернул ее на тыльную сторону.       — Мало ли ты испугаешься, что я вены решу тебе вскрыть, — пояснил он.       — Не решишь. Убить меня подобным образом будет для тебя слишком скучно.       — Верно, но все же.       Дазай удобно устроил руку Федора на своем колене и отложил нож, чтобы открыть верхнюю полку тумбочки. Оттуда он достал упаковку бинтов, вату и бутылку с антисептиком. Открыв ее, Дазай сперва обработал собственные руки, а потом смочил раствором кусок ваты и насколько раз провел по руке Федора в том месте, где, видимо, собирался резать. В завершении этим же куском ваты он обработал лезвие ножа. Достоевский искренне удивился.       — Никогда бы не подумал, что ты столь осторожен.       — С собой нет, — пожал плечами Дазай. — Все специально для тебя в этот чудесный праздничный день.       Достоевский не стал сдерживать улыбку. Он удобнее устроился на кровати, свободной рукой поправив подушки. Сердце билось часто, выдавая тревогу, но Федор искренне пытался сохранять относительное спокойствие, напоминая себе, что ничего плохого не случится. Он посмотрел на Дазая и кивнул, намекая, что пора.       — Расслабься и не думай ни о чем, — напомнил последний.       Федор ожидал, что за этим последует то, чего Дазаю так хотелось, но тот даже не взял нож в руку. Вместо этого он прильнул к лицу Достоевского и поцеловал его в губы. Неожиданно. Поцелуй был совсем не таким, как обычно. Чаще всего они целовались грубо и страстно, будто желая превзойти друг друга. Но сейчас Дазай поцеловал его совершенно без напора, очень мягко и даже нежно. Сперва нижнюю губу, потом верхнюю, и после протолкнул язык между ними, углубляя поцелуй. Федор неосознанно ответил, всецело отдаваясь процессу.       Это было долго, мокро и спокойно. Достоевский сначала расслабился, и уже потом понял, что это было стратегией Дазая с самого начала.       Когда поцелуй оборвался, Федор не стал открывать глаза. Что бы там Осаму не говорил, ему не хотелось видеть ни кровь, ни сам процесс нанесения порезов. Пока не хотелось.       Достоевский ощутил боль прежде, что спокойствие, подаренное поцелуем, успело окончательно испариться. Острое лезвие канцелярского ножа прошлось по коже, оставляя за собой рану. Вряд ли глубокую, но она чувствовалась. Руку обожгло огнем. Позже по коже потекла теплая кровь. Федор глубоко вздохнул. Внутренний протест всему происходящему появился сам по себе. Наверное, остатки здравого смысла диктовали, что они сейчас занимаются чем-то совершенно деструктивным и нездоровым. Правда, их было слишком мало. И воля Достоевского оказалась сильнее. Он заставил собственные мысли заткнуться, решив, что прямо сейчас ему абсолютно плевать на все.       Эта мысль совпала со ножом, вновь вонзившимся в кожу. Боль от предыдущего пореза смешалась с новой, обжигая еще сильнее. Однако она не казалась напрягающей. От нее не хотелось избавляться. Эта боль будто бы стала частью Достоевского. Он едва заметно улыбнулся.       Приоткрыть глаза его заставило все то же любопытство. Федор медленно приподнял веки. Дазай в очередной раз приставил нож к его руке, надавил и, когда конец лезвия вошел глубже, быстро, но осторожно, провел им по коже. На порезе тут же выступили капли крови и скатились вниз, пачкая домашние штаны Дазая. Свечи по-прежнему оставались единственным источником освещения в комнате, поэтому кровь выглядела не алой, а темно-бордовой.       Красиво — вот, о чем подумал Достоевский в первую очередь. Он получил некое эстетическое удовольствие от вида своей окровавленной руки. А потом стало приятно. Не от боли. Это было психологическое наслаждение. Федор посмотрел на порезы, потом на сосредоточенное лицо Дазая, на нож в его руке. Сопоставив все эти факты, он вдруг понял, что ему на удивление хорошо и он, будто бы, ощущает себя в безопасности. Ситуация к этому совершенно не располагала, но именно сейчас, испытывая боль, причиненную человеком, которого он ненавидит, и полностью находится в его власти, Достоевский ощутил какой-то обволакивающий комфорт.       Следующий, четвертый, порез сопровождался приятным головокружением. Достоевский отвлекся от своей руки и осмотрелся вокруг. Свечи больше не казались нелепыми, теперь они дополняли атмосферу. Федор подумал о том, что запомнит этот момент навсегда. Точно запомнит, ведь шрамы по любому останутся. Шрамы, который подарил ему Дазай. Это было так интимно что ли. Интимней, чем секс. Сейчас они были близки так, как никогда прежде. Они доверились друг другу.       Достоевский не мог это объяснить, но ему просто было хорошо. Следующий порез принес с собой ощущение падения, больше похожего на полет. Те самые пресловутые бабочки в животе. Федор был убежден, что такие люди, как они с Дазаем, никогда в жизни не испытают истинное счастье. Но, кажется, он был счастлив. Пусть и не по-настоящему. И боли больше не было, только удовольствие, приятная пустота в голове и спокойствие.       — Все, пять.       Слова Дазая донеслись до Достоевского будто сквозь толщу воды. Он не понял их значения, но даже если бы понял, все равно не смог бы ответить. Был не в состоянии. Перед глазами все плыло. Федор явно находился где угодно, но только не здесь. Ощущение мягких губ, накрывших собственные, погрузило его в наваждение еще глубже. Состояние чем-то напоминало оргазм, только происходящий в голове.       Жаль, что пришлось вернуться в реальность.       Резкий запах спирта и щиплющая боль, совсем не такая, как от порезов, заставила Достоевского открыть глаза, пусть они, вроде как, и были открыты все это время. Дазай прижимал вату, смоченную антисептиком, к ранам, периодически проверяя, остановилась ли кровь.       — Ты здесь? — спросил он.       Достоевский нашел в себе силы лишь слабо кивнуть. Свободной рукой он убрал челку, лезущую в глаза и вытер пот со лба. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, желая перевести дыхание.       — Как впечатления? — поинтересовался Дазай.       — Ну…       Ощущения были примерно такие же, как после хорошего секса. По телу также разливалась приятная усталость, а голова освободилась от мыслей.       — Ясно, — усмехнулся Осаму, пусть и не услышал какого-либо ответа.       — Я не собираюсь подсаживаться на это дерьмо, — счел нужным обозначить Достоевский.       — Твое право. Хотя мне кошмар, как понравилось. Классно делать это другому человеку. Возможно, я бы также хотел, чтобы ты сделал такое со мной.       — Да пошел ты, — устало бросил Достоевский.       — Очень православно.       — Заткнись.       Дазай убрал вату от его руки, кровь остановилась. На внешней стороне предплечья осталось пять ровных порезов. На фоне бледной кожи они выглядели очень контрастными и заметными. И красивыми. Дазай оторвал бинт и ловко обмотал чужую руку.       — Как ты вообще? Нормально? — подозрительно ласково, но не фальшиво, спросил он.       Достоевский кивнул. В целом, все действительно было нормально, только голова немного кружилась и спать очень сильно захотелось.       — Одну секунду, — обозначил Дазай и, забрав нож и грязную вату, куда-то удалился.       Очень скоро он вернулся со стаканом воды и плиткой шоколада.       — На, — сказал он, — скушай шоколадку, помогает восполнить потерю крови.       Сладкое Достоевский не любил, но взял пару кусков, после запил водой. Чем больше времени проходило, тем лучше он начинал себя чувствовать, но сил по-прежнему не было. Он позволил себе еще немного понежиться в кровати, оттянув момент вставания на ноги настолько, насколько это возможно.       Дазай стащил с себя перепачканные кровью штаны, оставшись в одних трусах. Он бросил мимолетный взгляд на Федора и спросил:       — Правильно понимаю, что предложение потрахаться отменяется?       Достоевский ответил скептическим мычанием.       — Ладно, я не в обиде. Это было даже лучше, чем секс, так что спасибо тебе за подарок.       — И тебе.       Достоевский не понял, зачем это сказал. Он даже особо не разобрался, за что благодарит.       — Но тебе ведь не понравилось то, что ты увидел под бинтами?       — Не понравилось, твои раны, это… это уже слишком.       — Однако теперь ты понимаешь, в чем прикол.       — Да, — честно признался Достоевский.       Дазай вновь куда-то ушел. Его голос донесся из-за стенки:       — Так уж и быть, можешь остаться на ночь. До утра убивать тебя не стану, а дальше, как пойдет.       Достоевский привычки ночевать не дома не имел из соображений безопасности. Хотя пару раз до этого он оставался у Дазая, как и Дазай у него. Впрочем, после того, как он по собственной воле доверил Осаму порезать себя ножом, опасться чего-либо было бы до нелепости глупо. Нет, если бы не усталость, Достоевский непременно бы ушел, но, к сожалению, она взяла верх над ним. Федор с трудом заставил себя встать, чтобы снять брюки, которые все еще были на нем, после чего вновь залез под одеяло.       Рука в месте порезов саднила, над душой нависала серьезная необходимость переосмыслить все случившееся, но, как только голова Достоевского коснулась подушки, он задремал. Правда, так и не уснул окончательно. Его разбудило появление Дазая. Вернувшись, он задул свечи, от чего запах ладана стал сильнее, и лег рядом.       Достоевский не планировал касаться Осаму, но случайно задел его локтем. Рука Дазая вновь была покрыта неизменными бинтами. Внутри что-то неприятно кольнуло.       — Спишь?       — Нет, — ответил Федор.       — Было очень даже весело. Жаль, что ты не хочешь повторить как-нибудь. Или хочешь? Может хочешь сделать это со мной? На руках, конечно, уже места не осталось, но еще ноги есть, ну или где ты там хочешь. Предоставлю ту часть тела, которая тебе нравится.       Достоевскому следовало ответить бескомпромиссным отказом, но…       — Хорошо. Только у меня есть условие.       — Что еще за условие?       — Ты не будешь этим заниматься в одиночестве.       — Допустим, но как ты проверишь? Будешь меня нянчить? — наигранно рассмеялся Дазай.       — Нет, это на твоей совести.       — Ладно, — согласился Дазай и уже совершенно другим, серьезным, тоном спросил: — Но зачем? Разве мы не враги?       — Враги, — согласился Достоевский, — поэтому я и хочу лишить тебя удовольствия.       — А, ну тогда хорошо, я согласен.       Они оба прекрасно понимали, что дело не в этом.       Дазай взял Достоевского за руку и переплел их пальцы. Федор не сопротивлялся.       Да, они считали друг друга врагами, но в моменты, подобные этому, едва ли они ими являлись.