И я так в него влюблен

1.

  — Там милиция во дворе, — говорит Олег, подойдя к кухонному окну. Мама сидит за столом и режет овощи для супа. Она поправляет очки на носу. — Может, из третьего подъезда опять эти алкаши буянят. Кто их знает. Времена вон какие. Времена непростые, Олег и сам знает. Правда, на гражданке все равно лучше, чем в армии. Последние полгода он служил в степи, где стояла жара и жрать было нечего. В части сказали, что продуктов нет, какие-то проблемы с поставкой. Кормили только перловкой и разваренными макаронами — от них потом тошнило до икоты. Поэтому деды ловили всякую живность типа ежей, чтобы хоть привкус мяса вспомнить. Из дома тоже ничего не отправляли кроме печенья, и то раз в пару месяцев. Два года в этой помойке — как двадцать лет, а прапор все ворчал: скажите спасибо, что в Чечню не попали.  Дома все равно лучше, даже если денег нет. Но это временно — Олег устроился работать грузчиком на вокзал, деньги платят каждый день. Хватает даже на дешевую колбасу, но не на отдельное жилье. Приходится жить с матерью — та и рада, конечно, отец-то уже два года как умер.  — Да ты не обращай внимания, — машет рукой мама, — район-то наш сам знаешь. Олег пожимает плечами и отходит от окна.   

2.

  Во дворе безлюдно. Подступает осень, часто льют дожди. Все серое: и небо, и дома, обносящие двор четырехугольной клеткой. Олег идет с работы и курит сигарету, в окнах уже занимается теплый желтый свет. Мама не любит, когда он курит, поэтому приходится остановиться в арке, чтобы закончить.  В темноте арки стоит чья-то фигура. Она сначала не движется, потом оборачивается на Олега и подходит ближе. Фигурой оказывается парень — Олег его видит впервые. У него бледное лицо и рыжие длинные волосы, застиранный свитер грязновато-серого цвета и джинсы.  — Есть закурить? — спрашивает он. Олег смотрит ему в глаза. Он выглядит немного болезненно — острые скулы и синеватые пятна под глазами. Зато на фоне бледной кожи выделяются красные губы — тонкие, с небольшой ранкой на нижней. Раздавать сигареты, конечно, не экономично, но Олег все равно достает ему одну и даже подкуривает.  — Спасибо, — говорит парень. Он выдыхает дым носом и оборачивается на выход из арки во двор. — Не можешь посмотреть, там ментов нету? Олег не задает вопросов и молча подходит к выходу, заглядывая во двор. Там тихо и пусто, из машин — только соседские рухли.  — Нет, — сообщает Олег, вернувшись. Парень ему улыбается. Улыбка у него красивая, красная, но какая-то отрешенная.  — Круто, спасибо. Олег встает рядом с ним, докуривая сигарету.  — А что ты сделал? Парень загадочно на него смотрит:  — Банк ограбил, по мне не видно? Окинув его взглядом с ног до головы еще раз, Олег пожимает плечами.  — Скорее сырок из магазина украл, — говорит он в шутку. Парень тихо смеется, делает еще одну затяжку и выкидывает окурок на сухой пыльный асфальт. Олег протягивает ему руку: — Олег. Парень пожимает ладонь.  — Очень приятно. Удачи, Олег. Он разворачивается и уходит в сторону двора. Олег запоздало понимает, что не спросил его имени.   

3.

  Парень живет в пятом подъезде, в доме напротив. Олег видит его, когда уходит из дома на работу рано утром и когда возвращается поздно вечером. Парень ему улыбается и время от времени машет рукой, но никогда не подходит и ничего не говорит. Олег высматривает его из окна, когда выходит на балкон покурить поздно ночью. Или когда на кухне пьет чай. Из головы никак не идет красная улыбка и волосы, рыжие, как мертвые кленовые листья под ногами. И серое лицо, острое, но красивое.  После работы Олег снова видит его в арке. В арке пусто и безлюдно, в такое время суток на улице в их районе мало кого можно встретить. Но парень стоит, кутается в куртку, которая ему велика, и шаркает старым кроссовком по асфальту.  — Привет. Парень поднимает на него взгляд и отвечает своей красной улыбкой. У него тонкие губы, и улыбка получается то ли злорадной, то ли соблазнительной.  — Есть закурить? Олег достает ему сигарету и передает зажигалку. Они курят в тишине, потом парень поворачивает к нему голову и спрашивает:  — У тебя есть сто рублей? Это странный вопрос. Олег пожимает плечами — сто рублей у него есть, сегодня как раз выдавали.  — Ну да, — отвечает он. — Давай я тебе отсосу, а ты мне сто рублей дашь? — предлагает парень. Олег смотрит на него, не меняясь в лице, и не может понять, серьезно он говорит или шутит. Парень смотрит на него в ожидании ответа. — Че? — Я тебе отсосу, — повторяет он, — а ты мне сто рублей дашь. У меня просто нету. Олег моргает. Такого предложения он меньше всего ожидал. Но парень красивый, и волосы у него длинные — удивительно, что такие чистые и ухоженные, потому что одежда явно старая, застиранная и с чужого плеча. Но пахнет он хорошо: мылом и куревом. Он Олегу нравится. Наверное, это заметно, иначе бы он такого не предложил. Олег мнется с ответом: у него давно уже никого не было — в армии-то что, только ежей трахать да медсестру, но медсестра там была прапорская жена, так что никто не решился. И на ежей не посягнул. На гражданке он еще никого не успел найти — только вот три недели назад вернулся. — Ты торчок, что ли? — спрашивает он зачем-то, хотя ведь знает, что согласен уже. Парень не злится, только закатывает глаза. — Нет. Ну, почти. — Это как? — Тебе сосать или нет? — сердится он. Олег оглядывается — на улице пусто, в арке их даже из окон при желании не видно.  — Что, тут? — А где еще? — удивляется парень. Олег пожимает плечами — и правда, больше негде. Он пихает руку в карман джинсов, находит смятую купюру. — Ну давай. Парень опускается на колени и кладет руки на бляшку ремня. Быстро и без заминок расстегивает — видимо, не в первый раз, хотя вряд ли он был бы таким спокойным, если бы не имел опыта — приспускает джинсы и пихает руку в трусы. Олег против воли дергается, когда тот берет его член, еще мягкий, достает и облизывает языком. Руки сжимаются в кулаки, Олег кладет ладонь на его голову и сгребает волосы в кулак. Парень никак не реагирует и впускает его член в рот, начинает сосать, чувствуя, как быстро он твердеет под губами. У него жаркий, мокрый рот, и влажные губы растягиваются на члене, обнимают его, когда он полностью встает.  Олег шипит сквозь зубы и сам собой толкается бедрами вперед. Парень и на это против ничего не говорит, он прячет зубы, дышит носом и начинает сосать, втягивает щеки, держит руки у Олега на бедрах, но не тормозит от толчков. На коленях он красивый: и волосы эти рыжие лезут в глаза, и ресницы подрагивают, и губы красные, как совковая звезда на танке. Когда Олег делает резкое движение вперед, тянет его на себя, он поднимает синие глаза и смотрит с улыбкой, пропускает в рот почти до основания. Этого хватает: Олег тут же кончает, когда головку сжимает теснота его узкой глотки. Парень дергается, чтобы отстраниться, но хватка в волосах слишком крепкая, поэтому смиренно ждет и сглатывает сперму. Встает на ноги и вытирает влажные губы.  — На кончать в рот уговора не было, — напоминает он, но без злости или обиды. Олег тяжело дышит, застегивая джинсы. — Но и против не было, — замечает коротко. Парень пожимает плечами — справедливо. — Ну так что? Он протягивает ладонь. Олег достает из кармана сто рублей и передает ему купюру. Парень с благодарностью улыбается.  — Спасибо! Не дашь еще сигарету? Мне не продают просто. Он пихает деньги в карман большой куртки. Олег про себя матерится: не продают, значит. Стоило догадаться. Сколько ему лет? Шестнадцать хоть есть? Только этого не хватало… Но он ничего не говорит и протягивает ему еще сигарету. Парень пихает ее за ухо и прикрывает волосами. Машет рукой на прощание и уходит, и Олег смотрит ему вслед.  — Тебя звать-то как? Парень оборачивается:  — Сережа! — и выходит из арки.  

4.

  — А этот Сережа — он откуда взялся? — спрашивает Олег у мамы. Мама чистит картошку на кухне и краем уха слушает новости по радио: «Президент подписал указ...». Олег с семьей в этом дворе до армии лет семь прожил, а Сережу никогда не видел. Мама смотрит поверх очков.  — Какой? — Рыженький такой. Бледный. — Господи, — ворчит мама. — Нашел, чего спросить. И подходить к нему не вздумай. Олег отворачивается от окна, выходящего во двор. Во дворе пусто, только соседские алкаши пьют на скамейке у подъезда и в шашки играют.  — Почему? Он ставит кружку с чаем на стол и садится на стул напротив мамы, чтобы помочь ей с ужином. Сегодня работы нет — выходной.  — Потому что больной он какой-то, — говорит мама. — И мамаша у него — алкашка. Переехали вот года полтора назад с Набережной, ты еще в армии был. Папашу его никто знать не знает. Видать, приезжий какой Людку обрюхатил, ей шестнадцать лет было, стыдоба. Ну, родители — я вот с матерью ее в школе одной училась — выгнали ее из дома. И она по миру пошла. И сынок у нее такой же вырос. Да черт их знает. И чего это он снова сюда приперся? Вроде, в детдом его забирали. — Когда? — Так вот когда ему четырнадцать было и забрали. Он в школе не появлялся, по притонам каким-то шатался. А мамаше его что? Ей похрену все. Игорь Константинович, участковый, дай ему бог здоровья, его отловил где-то на Фабрике и в соцопеку определил. А потом не знаю, что с ним было. — Это ему получается… — Шестнадцать вот было в июле. Олег про себя снова матерится. Ну, хоть шестнадцать есть. Главное, чтобы не узнал никто про сто рублей, иначе потом не разгребет. Он молча берет картошку и начинает чистить — в армии приноровился. Мама молчит, радио бубнит с холодильника.  — А ты чего про Сережу интересуешься? — спрашивает мама, не поднимая глаз. Олег пожимает плечами. — Да так. Любопытно стало.  

5.

  Сережу во дворе днем редко видно. Днем он то ли дома, то ли где-то шатается, по вечерам тоже уходит. Кутается в свитер или куртку, пока еще не так холодно. Олег всегда дает ему сигарету, когда видит по пути со смены. Сережа улыбается, спрашивает, как у него день прошел, как работа. Они стоят и курят в арке, пока Олег что-то медленно рассказывает. Сережа никогда никуда не торопится. Иногда у него ссадины на лице, но если Олег спрашивает, откуда, он отшучивается или отмахивается. Иногда он предлагает отсосать за сто или пятьдесят рублей. Если у Олега есть деньги — он соглашается. Если нет — честно говорит, что не сегодня. Сережа никогда не говорит, для чего ему деньги нужны, а Олег и не спрашивает. Захочет — сам расскажет.  Сереже и в самом деле в июле исполнилось шестнадцать. В школу он не ходит — после девятого ушел. В училище тоже не учится. Мать он не упоминает, детдом тоже. Олегу и хочется понадеяться, что Людка эта исправилась и Сережу забрала домой, но, судя по его внешнему виду, это пустые надежды. Сережа всегда голодный, всегда бледный, в чистых, но застиранных, разношенных вещах. Спустя неделю Олег начинает его подкармливать — выносит то, что мама наготовила, пирожки всякие, бутерброды. В магазине покупает сырки или яблоки. Сережа никогда не отказывается, только сразу говорит: «Я не просил, за это сосать не буду». Олег почти смеется и кивает — ладно, мол, можешь не сосать.  Как-то вечером они сидят на скамейке под пятым подъездом, Олег курит, а Сережа ест пирожки с картошкой.  — А ты потом куда? — спрашивает Сережа. — Когда потом? — Ну, ты же не будешь грузчиком работать всю жизнь. Олег пожимает плечами. У него планов и амбиций особо нет. До армии хотел спортом заниматься, но после того, как начал курить, всю дыхалку испоганил. Да и нет теперь желания: откуда деньги, чтобы спорт оплачивать? Взрослая жизнь началась как-то внезапно и полностью поменяла приоритеты. Теперь главным было не вылететь с работы и приносить домой хоть какие-то копейки. Мечта засохла и умерла, планы стали простыми и максимально приземленными.  — Может, и буду. — Да брось, — отмахивается Сережа и запивает кефиром, еще холодным, только с магазина. — Ты лучшего достоин. Ты хороший человек. Надо что-то придумать. В город большой уехать… В Ленинград вон. — Ага, тачки пиздить с братвой, — усмехается Олег. Сережа качает головой. — Не, так не надо. Игорь Константинович вынюхает — на шею сядет. И в Ленинграде тебя достанет. — А ты его знаешь? — Еще бы. Прицепился, как клещ. Не отвертишься. — Ты поэтому от ментов прячешься? Сережа загадочно улыбается и ничего не отвечает. Олег стряхивает пепел с сигареты.  — Завтра придешь? — спрашивает он. — Не знаю, посмотрим, — честно говорит Сережа. Он доедает, выбрасывает пачку из-под кефира, над верхней красной губой — белый след. — А хочешь, я тебе покажу место классное? На крыше? Олег усмехается и, потянувшись, большим пальцем вытирает у него с губ кефир. Это странный жест для него самого — какой-то нежный, доверчивый. Сережа облизывает губы языком.  — Какое место? — Я там часто бываю. Тебе понравится. Завтра? Конечно, тут нечего спорить. Олег соглашается.  — Давай завтра. Сережа поднимается с места, Олег докуривает и выкидывает окурок в урну. Они расходятся по разным сторонам. Дома мама встречает Олега в коридоре, уперев руки в бока.  — Ты чего там делал с этим? Она подозрительно щурит глаза. Олег разувается.  — Ничего. Вот, продуктов купил, разбери пакет. Мама пакет берет, но щуриться не перестает.  — Ну что? Жалко мне его стало. Купил ему поесть, — говорит Олег. Врет он только частично. Сережу ему не то чтобы жалко — ему его хочется. Защитить, помочь. Себе забрать. Чтобы он рядом был, чтобы любоваться на него, как на стеклянный шар со снегопадом внутри, который мамина подруга из Москвы привезла. В нормальные вещи его одеть. И каждого удавить своими руками, кто ссадин ему наставил. Но всего этого он маме, конечно же, не озвучивает. — Нечего его жалеть, — не заставляет себя ждать мама. — Он тебе лапшу на уши вешает! Вот и все! — Мам, — морщится Олег. — А вот не мамкай! Не мамкай! Знаешь ты, за что его Игорь Константинович выловил? Ммм? Олег качает головой.  — Не знаю. — Так вот знай: он знаешь, чем на Фабрике занимался? Олег вздыхает.  — Не знаю, — повторяет он. Мама краснеет. — А тем, что он вон, бандитам всяким… Всякое за деньги делал! — возмущается она. — Поймали его, а он — в притоне каком-то наркоманском! Стыд какой! Олег пожимает плечами, ничего не отвечает. Ему все равно. Здесь не к Сереже вопрос, почему он «всякое» за деньги бандитам делал, тут вопрос к мамаше его, которая это допустила. А на улицах разруха, нищета и бедность. Где ему денег было брать на еду? Он и сам — белый, как смерть, и тонкий, как сухая ветка. Олегу не противно. Ему только сильнее хочется его себе забрать.   

6.

  На крыше — точнее, на чердаке заброшенного деревянного дома — ветрено, холодно. Там пыльно и все завалено старым хламом. Даже сундуки деревянные стоят. Сережа ведет его за руку, пригнув голову под балками. Показывает металлическую ржавую кроватку с пружинами без матраца, детский трехколесный велосипед, чей-то выцветший портрет и свалку рассыпанных в кучу желтых книг.  — Круто, да? Олег пожимает плечами.  — Круто. — Смотри, что тут есть! — восклицает Сережа. Он открывает сундук — там старая одежда, поеденная молью, пахнувшая затхлой пылью. — Я сюда часто прихожу. Тут нет никого. — Ты тут от ментов прячешься? — Иногда. Сережа достает грязно-белое платье из сундука, сбрасывает свою куртку, остается в большой футболке и, натянув через голову платье, расправляет подол. Олег садится на кровать с пружинами.  — Тебе идет. Он не врет — Сереже все идет. В платье, которое ему велико, он как в сорочке. Из-под длинного подола торчат джинсы и поношенные кроссовки.  — Правда? Олег кивает. Сережа улыбается и крутится в платье. Он все время такой — странный. Как не от мира сего.  — А я тебе нравлюсь? — вдруг спрашивает он. Олег смотрит на него снизу вверх, а Сережа искренне ждет ответа. У него глаза поблескивают, как будто он пьяный, но он всегда такой, наркотики тут не при чем — по крайней мере, никаких видимых признаков Олег так и не заметил. Но ему так даже больше нравится — иначе вряд ли Сережа бы его зацепил, если был бы обычный, как все. — Нравишься, — честно признается Олег. Сережа — он необычный. Немного чокнутый, но не в плохом смысле. Он чем-то похож на ребенка — может, своей непосредственностью — но при этом говорит складно, хорошо, много что знает, так что вряд ли он какой-нибудь дурачок, как мама говорит. Просто он вот такой, как во сне, и Олегу он таким очень нравится.  Сережа улыбается его ответу, подходит к кровати и в платье забирается к Олегу на колени.  — И ты мне тоже нравишься, — заявляет он. Глаза у него большие и синие, не как у Олега — у Олега они серые, светлые, будто выцветшие, а вот у Сережи — как река в ясный день, когда на небе ни тучки. Сережа обнимает его за шею и, прижавшись ближе, целует в щетинистую щеку, и смеется: — Ты колючий. Олег ничего не отвечает и целует его в губы, кладет руки ему на талию, потом на бедра. Платье под пальцами чуть ли не крошится — такое оно старое. Но Сереже платье к лицу, даже если велико и спадает с плеч. Олег прижимает его сильнее, задирает подол и хватает за пояс джинсов, но Сережа сам приподнимается, чтобы их спустить, и расстегивает Олегу штаны. Достает его член, быстро затвердевший, плюет на руку, растирает слюну и, чуть поднявшись выше, направляет в себя, на ощупь, потому что подол весь обзор закрывает.  — Ты чего делаешь? Больно же будет так, — спрашивает Олег, но никак не препятствует и дышит тяжело. Сережа ему улыбается.  — Мне так хочется. Он сжимает его плечи руками и садится сверху, и громко стонет, так громко, что их наверняка слышно с улицы, и Олег зажимает ему рот рукой. Сережа смеется в его ладонь и начинает быстро раскачиваться, у него глаза от слез блестят, а он только быстрее движется, тяжело дышит, и Олег смотрит на него, как завороженный каким-то старинным проклятьем. Сережа внутри горячий и очень тугой, смазки мало, и Олег даже опасается, как бы его не порвать, но Сереже как будто все равно. У него слипаются ресницы во влажные стрелочки, он комкает подол в одной руке, второй царапает Олегу плечо и шею. Олег убирает руку от его лица, и Сережа почти кричит, но вовремя утыкается в поцелуй, смазанный и лижущий. В нос забивается запах пыли, мускуса, старой ткани и  желтых книг. И пружины под ними скрипят так громко, что зажимать Сереже рот рукой уже нет никакого смысла — если мимо заброшенного дома кто-то пойдет, без труда догадается, что внутри происходит.  Олег пытается предупредить его, что сейчас кончит, но Сережа не дает выйти, сжимает его бедра коленями, и Олег кончает внутрь. Сережа дрожит на нем, кусается и тоже кончает, пачкая чье-то старое платье. У него трясутся руки и губы, и когда Олег его с себя снимает, он ложится на пружины, закрываясь подолом до самых щиколоток, влажно дышит, а потом начинает со всхлипами рыдать. Олег не сразу понимает, что происходит, а когда до него доходит, он чувствует себя такой скотиной, что хочется удавиться.  — Сереж, ты чего? Я больно тебе сделал? — спрашивает он, наклонившись. Конечно, сделал, без подготовки трахать, без смазки — кто так поступает? Но Сережа качает головой и только закрывает лицо руками. — Ты чего плачешь? Прости меня, я думал… — Ты знаешь стих какой-нибудь? — говорит Сережа, убрав руки от лица. Он уже не всхлипывает, только глаза сонные и уставшие. Олег в панике рыщет по памяти стихи. — Ну… Только «Мороз и солнце», наверное… И то не полностью. — Мама мне раньше читала стихи перед сном. Ты возьмешь меня в Ленинград с собой? Олег сбит с толку. Он не сразу понимает, о чем Сережа вообще говорит. Он скачет с темы на тему, как будто это все обрывки разных разговоров. Да и не собирался Олег в Ленинград всерьез — куда ему до Ленинграда? Что, им там своих грузчиков мало? Но Сережа смотрит на него с такой затравленной надеждой, что даже если бы хотел, Олег все равно ему не отказал бы.  — Возьму, конечно, — обещает он. Сережа кивает, и Олег вытирает ему слезы. — У тебя точно ничего не болит? — Нет, я такое уже много раз делал, — легко пожимает плечами Сережа. Он тянется под подол и застегивает штаны. — Давай уедем вместе в Ленинград? Завтра? Или сегодня? Олег пожимает плечами.  — У нас даже денег нет. Сережа сникает.  — Мы могли бы… — Давай так, — сдается Олег, — я заработаю за месяц, отложу, а потом поедем в Ленинград. Хочешь? Конечно, вряд ли они куда-то поедут. Во-первых, Сережа несовершеннолетний. Олег ему никто, его с Олегом на вокзале не пустят, только если попутку искать, а там, в самом городе, рано или поздно начнут задавать вопросы. Неизвестно, есть ли у него паспорт вообще или хоть какие-то документы. Во-вторых, Олег не может оставить маму здесь одну, по крайней мере, так внезапно. Да и куда им ехать? Где жить? Где работу искать? Но Олег чувствует, что должен сейчас это сказать — чтобы хоть время отстрочить. И даже если Сережа не верит ему или понимает, что он лукавит, все равно улыбается и кивает.  — Хочу. Олег закрепляет их негласное соглашение ответным кивком и прижимается лбом к его груди.   

7.

  На чердаке они теперь все время. Когда Олег после работы возвращается или когда у него выходные. От пружин на кровати уже все тело болит, но больше вариантов у них нет. После первого раза Олег все-таки носит с собой тюбик со смазкой, хоть Сережа не всегда дает ею воспользоваться. Говорит, ему так больше нравится, он лучше чувствует. Олег спорит через раз, но чаще просто соглашается.  Днем мама отправляет его за продуктами с пакетом. У Олега выходной, но Сережи до вечера во дворе не видно. У пятого подъезда стоит милицейская машина. Олег так и не узнал, почему Сережа от ментов прячется, но подозревает, что дело в детдоме и соцопеке. И Игоре Константиновиче, который от него все никак не отвертится.  Олег проходит мимо, но его окликает парень в черном пальто. Он совершенно не подходит царящему вокруг пейзажу серо-грязной разрухи. Будто его вырезали из другой книги и налепили на страницу этой — про старый двор с прогнившими скамейками и валяющимися на дырявом асфальте бутылками из-под Жигулевского. — Молодой человек, вы здесь мальчика не видели? — спрашивает парень. — Подросток, шестнадцать лет. Вот такого роста. С рыжими волосами. Он держит в руках какую-то папку. Олег качает головой.  — Нет, не видел. — Уверены? Соседи говорят, с вами его видели несколько раз. Вы ведь Олег Волков? Олег про себя чертыхается. Не стоило им здесь во дворе рассиживаться — бабки-соседки и рады все сразу милиции растрепать. Но ментам он Сережу не отдаст — если тот сбежал из детдома, значит, не от хорошей жизни к матери-алкашке вернулся.  — Я его уже недели две не видел, — врет Олег, не моргнув глазом. — Если увижу, передам. — Лучше сразу позвоните нам, — заявляет парень. — Вот, это номер Игоря Константиновича Грома. Возьмите. Олег нехотя берет бумажку и собирается уходить. Но мент его окликает: — Это важно, — настаивает он. — Такое дело, Разумовский может быть опасен. Для вас в том числе. Поэтому лучше будет, если вы сообщите нам. Мы сможем ему помочь.  Олег останавливается и хмуро смотрит на него — чем Сережа может быть опасен? Да он мухи не обидит.  — Как помочь? В детдом его бросите? Мент не меняется в лице.  — В какой детдом? — В который его два года назад забрали и из которого он сбежал, — огрызается Олег. — Приведите там сначала все в порядок, а потом людей в эти обезьянники пихайте. Глядишь, и сбегать не будут. — Это он вам сказал? — скептически уточняет мент. Олег отмахивается. — Какая разница, кто сказал? — Гражданин Волков, Разумовский не был в детдоме, — сообщает мент. — Где же он тогда был? Его в четырнадцать забрали, и… Но мент не дает ему закончить: — Он не был в детдоме, — повторяет настойчиво. — Он лежал в психоневрологическом диспансере. В простонародье — дурдом. И сбежал оттуда месяц назад. Послушайте, меня зовут Петр Юрьевич, я и мой напарник хотим ему помочь. Но мы ничего не сможем сделать, если он будет продолжать от нас бегать. Сечете фишку? Олег не сечет. Это все похоже на какой-то бред и полную чушь. Сережа был в детдоме, ему так говорили. Да и за что его в психушку класть? Он ведь… Он ведь вполне нормальный.  — Позвоните нам, если что-то узнаете, — добавляет Петр Юрьевич. Он разворачивается к машине и уходит, стуча каблуками лакированных ботинок по асфальту.  

8.

  — Мы здесь раньше жили, — говорит Сережа. Они лежат на скрипучей пружинистой кровати на чердаке деревянного старого дома. За окном уже темнеет, на улице холодно. Сережа в голубом платье с ромашками — поверх старого выцветшего свитера с совой. — Ммм? Олег обнимает его поперек талии. Сережа повторяет:  — Мы здесь жили с мамой. Потом нам отключили свет и газ за неуплату. Но это давно было, лет десять назад. Это бабушкин дом, вообще. И платья ее. А книги дедушкины. Но они меня не любили, терпеть не могли. — Почему? Сережа пожимает плечами.  — Где они теперь? — Умерли, — отвечает он и смотрит в потолок. — В пожаре сгорели. Олег хмурится. Дом хоть и старый, но не похоже, что тут был пожар.  — В каком пожаре? Здесь? — Нет, конечно, — смеется Сережа. — На даче за городом. Мне еще тогда двенадцать было, наверное. Олег, ты меня любишь? Он поворачивает голову, смотрит в глаза. Олег смотрит в ответ. У него в кармане штанов все еще лежит бумажка от мента, но Сереже он не говорит ни про нее, ни про встречу, ни про психушку. Ничего не говорит. Хотя звонить порывался два раза — расспросить, понять, что случилось и за что Сережу запрятали в ПНД. Так ни разу и не позвонил. — Люблю. По сути, Олег никогда еще ни в кого не влюблялся. В школе, конечно, с девочками гулял, но это так было, больше забавы ради. С Сережей все по-другому.  — И я тебя, — улыбается Сережа. Он кладет руки ему на щеки и притягивает к себе. Целует, тащит на себя, и Олег ложится на него сверху. Он задирает подол платья, гладит его бедра. Сережа раздвигает ноги и обнимает его коленями. Джинсы сброшены на пол — они только-только закончили, и под подолом Сережа еще голый и липкий от спермы, поэтому войти в него легко, скользко. Он ерзает и кусает губы. Олег утыкается носом ему в шею, двигается, слушает скрип кровати и короткие стоны на каждый толчок. Когда чувствует запах дыма и поворачивает голову, куча старых книг в паре метров от кровати занимается огнем.  — Смотри, как здорово, — с придыханием стонет Сережа и царапает его предплечья. Олег замирает. — Ты что сделал? У горы книг валяется его зажигалка.  — Не останавливайся, — умоляет Сережа, сильнее сжав его коленями, — пожалуйста… — Ты спятил? — хрипит Олег. — Мы же угорим, ты… — Нет, мы успеем, — и Сережа так сильно, глубоко целует, что Олег не может вырваться из его хватки. Сколько нужно человеку, чтобы угореть от дыма? Кажется, на курсе выживания в армии говорили, что минуты две. Но он не останавливается и, отстранившись от Сережи, начинает двигаться быстрее. Сережа смеется и выгибается, и волосы у него, как ржавчина на металле, на пружинах кровати, а в глазах бликует разгорающееся пламя. Он громко стонет, хватается за спинку кроватки, сжимает Олега в себе, и когда они кончают, огонь уже добирается до сундука. Олег не дает себе отдышаться — он застегивает штаны и хватает Сережу за руку, только его джинсы успевает подхватить. Сережа смеется, когда они бегут из дома. На улице уже темно, никого нет, дом находится в отдалении, поэтому они стоят несколько минут и смотрят, как чердак охватывает огнем. Сережа от радости прыгает, хлопает в ладоши, когда остатки стекол выбивает с громким треском. В ночное беззвездное небо устремляется столб черного дыма. Вдалеке слышатся сирены, и Олег хватает Сережу за руку, убегая от горящего дома.   

9.

  Поздно вечером Сережи не видно во дворе. Это странно, потому что они всегда встречаются в арке. Но сегодня, когда Олег идет с работы, его там нет. Зато у пятого подъезда стоит милицейская машина, и Олег чувствует, как у него сердце сжимает ребрами. Он стоит всего пару секунд, прежде чем бежит к дому и врывается в подъезд. Там пахнет грязью и мочой, под ногами валяются какие-то пластиковые бутылки. Олег бежит вверх, хотя не знает, какая у Сережи конкретно квартира. Но на четвертом этаже слышится возня, одна из покосившихся дверей оказывается открыта, и Олег врывается в квартиру, не думая дважды.  Он слышит крики и сразу понимает, что это Сережин голос. В дверном проходе в зал он замирает: Сережа брыкается и вырывается, лежа на полу, лицом в старый ковер, и умоляет его отпустить. Сзади ему скручивает руки мент — уже другой, еще моложе, не Петр Юрьевич. Этот — с напуганным лицом, дрожащими руками старается надеть на Сережу наручники.  — Не надо! Пожалуйста! Умоляю! Не надо! Не надо! Не… — Сережа уже хрипит от криков, он плачет, рыдает, и Олег чувствует, как вся кровь отливает от лица. Может, когда-то в школе он и влюблялся. Быстро и мимолетно, совершенно несерьезно — так, больше забавы ради. Ради прогулок по парку и похода в кино, и пломбира в рожке на двоих. Но это было давно. С Сережей все по-другому. Сережу Олег любит по-настоящему. Поэтому он не думает, когда хватает мента за плечи, отшвыривает в сторону, когда садится на него и начинает бить. Мент пытается вырваться, но он ниже и явно слабее, а табельное оружие так и лежит в кобуре. У него желтовато-светлые волосы и очки на носу, которые Олег разбивает ударом кулака. Может, он и страж закона, но Олега готовили к Чечне.  Когда Олег приходит в себя и останавливается, у него руки в крови. Чужое лицо разбито до такого состояния, что не разобрать его черты. В ушах громко бьет пульс, и Олег понимает, что парень под ним не дышит.  — Олег… Он поднимает расфокусированный взгляд. Сережа сидит на ковре, прижав колени к груди, и смотрит большими глазами. Только тогда Олег приходит в себя: он отшатывается от тела и садится на пол. У него дрожат руки, а в нос бьет застаревший запах гнили и разложившейся плоти. На диване, завернутая в простыню, лежит женщина. Не женщина — труп. У нее крашеные темные волосы, желтовато-серая кожа и вздувшееся тело. В желудке поднимается тошнота. Догадка простреливает, как молния: вот, почему Людку никто не видел. Это Сережа ее?.. Или она сама? Олег отворачивается и закрывает лицо руками. Что же он наделал? А как же мама? Что теперь... — Олег… — снова зовет Сережа. Сережа всхлипывает и дрожит. И, наверное, он убийца. И псих, опасный для общества. Но все это неважно, и Олег обнимает его, потому что даже если это все так, нет уже никакой разницы: Олег тоже теперь убийца. И Олег так сильно в него влюблен. Думать получается с большим трудом, но он поднимается и хватает табельное оружие из кобуры мертвого мента.  — Собирай вещи, — говорит Олег. Сережа хлопает мокрыми ресницами.  — Быстрее, собирай вещи! Наконец, Сережа отмирает, поднимается и начинает рыскать по дому, не обращая никакого внимания на труп матери, как будто его тут и нет, но обходя двумя метрами труп мента. Олег смотрит на тело в форме: может, мент еще живой, и можно как-то все исправить: позвонить в скорую, сказать, что это была самооборона, спасти чужую жизнь? Да этому ментенку и двадцати трех, наверное, нет, ровесники почти... Но тут же Олег себя одергивает, потому что нельзя. Это билет в один конец. Кто его пожалеет? Кто ему помилование выдаст за раскаяние и сердобольность? Да никто. Ему такой срок накинут, что он больше света белого не увидит, на нарах сгнобят к чертям собачьим. А что будет с Сережей? Нет. Нельзя так. Побросав кое-какую одежду в рваный рюкзак, Сережа замирает посреди зала. Олег вытирает кровь с рук, прячет пистолет за пояс джинсов и хватает его за руку.  — Мы едем в Ленинград? — с улыбкой спрашивает Сережа. Олег не знает, куда они теперь едут, что с ними будет и как скоро их поймают. Но все равно кивает, ведя Сережу по темному двору в сторону вокзала. — Едем в Ленинград.