suspirium

ренджун роняет слезу горечи, когда чужие холодные пальцы пускаются хаотично блуждать в его волосах цвета мёртвой белизны, хрупкие плечи едва ли подрагивают от колющего под рёбрами стеснения, а бледные потресканные губы невольно приоткрываются для очередного болезненного: «холодно». в теле напряжение заметно увеличивается, когда чувствует, как чужая холодная рука спускается к его шее — замирает, выжидает, готовится. хмурит брови от давящей боли, жмурит глаза, стискивает зубы. не издаёт ни звука: терпит. на бледной ренджуновой щеке, кажется, навечно застыли два глубоких шрама, рисующие собой крест на бледной мягкой коже — следствие неудачного падения в норвежских горах будучи ребёнком. всякий раз подходя к настенному зеркалу и потускнелым взглядом окидывая свою физиономию, он невольно горько признаётся самому себе в том, что без этой пары шрамов лицо своё совсем не помнит. в голове в такие моменты всплывают слова матери, беспощадно сдавливающие горло: «шрамы украшают мужчину». ренджун думает, что боль не может украшать. — я не твоя кукла! — кричит он, что есть мочи на берегу фьорда ровно в неизвестность. — я не твоя собственность! броски камнями в воду несколько успокаивают бурлящие чувства меж больных рёбер; изо всех сил замахивается, после — отправляет камень прямиком ко дну. ощущение того, что катастрофически ничтожен он в этой чёртовой вселенной, традиционно не покидают его грудь уже не первый год, — надрывай глотку, срывай голос, рыдай словно в последний — всё равно останешься неуслышанным. ренджун глубоко убеждён, что людские поговорки о том, что природа слышит, — некудышный миф. / когда на замёрзшую землю ложится первый снег, ренджун выдерживает чужие беспощадные удары на себе стойко, на сей раз почти бесслёзно — молча гордится собой. острая боль пронзает солнечное сплетение, отчего кажется, что лёгкие вот-вот вывалятся наружу; и, чувствуя с новой порцией страха в глазах, как к горлу предательски подступает тёплая кровь, судорожно сглатывает, не оставляя себе ни малейшего шанса её сплюнуть. наконец, признаваясь самому себе в том, что сил терпеть больше не осталось совершенно, он падает коленями в снег, провожая взглядом, полным болью, удаляющуюся джеминову фигуру. и всё так же не издаёт ни звука: терпит. последующие невыносимые минуты, валяясь в первом снегу и тихо всхлипывая, он с горечью в глазах ломает голову над тем, как бы исчезнуть, раствориться, потеряться. тело сковывает острая боль; давится кровью, но прокручивает в голове своей слова отца, отпечатывшиеся на извилинах его мозга: «чувствуешь боль — радуйся. значит, жив». но ренджун думает, что радоваться боли ему вовсе не хочется.

***

он ломает свою судьбу, сам о том не догадываясь, когда с улыбкой в глазах находит в горах одинокий домишко из красного кирпича посреди цветочной поляны; в нескольких шагах от постройки ловит глазами небольшое озеро с прозрачной водой, сплошь усыпанное лилиями. куда ни глянь — живописные скандинавские пейзажи, точно взятые из пинтереста для рабочего стола рандомного телефона, — завораживают душу без остатка, пленят беспощадно. ренджун, бесспорно, привык к таким красотам, ведь все свои почти девятнадцать провёл именно здесь, в норвежских окрестностях; но думать, что ничего удивительного в его родных местах нет, не позволил бы ни разу. природа, безусловно, живая — спорить с этим он вряд ли возьмётся; только вот умеет ли она слышать — вопрос хороший, и даже очень. — как ты здесь оказался? — он беззаботно сидит на небольшом камне, свесив ноги: любуется обворожительными видами; чувствует на плече своём чужую руку, оборачивается — застаёт незнакомого парня с волосами цвета ясного голубого неба; стеснительно улыбается. — не мог пройти мимо столь сказочного места, — выдаёт на сей раз улыбку глазами. незнакомец подсаживается к ренджуну, с любопытством того оглядывая, после — ни с того ни с сего заводит долгий рассказ свой о том, каким лешим он, этнический кореец, попал сюда, в дождливую мокрядь, к неземным норвежским фьордам. ренджун, в свою очередь, с большим удовольствием собеседника своего слушает и с искрами в глазах замирает смешно-нелепо разинув рот, когда джемин — именно так представился незнакомец — по-детски заливается смехом (веская причина — едва ли знакомый парень, до боли в животе забавный); и ведь, в самом деле, не зря ренджун твердил всей родной округе о том, что второе имя его — шутник-добряк. — знаешь, какая смерть самая нелепая? — джемин смотрит на парня вопросительно, слегка улыбаясь. — не знаю, — ренджун приподнимает брови, не спуская взгляда, полного великого интереса. — смерть от рук человека. — почему? — потому что человек ничтожен, — отвечает джемин в полуулыбке с необычайной лёгкостью в глазах, рассматривая свои ладони, сплошь раскрашенные шрамами. — быть убитым, прихлопнутым ничтожеством есть умереть нелепой смертью. ренджун бросает резкий кивок в знак согласия, хоть и не согласен вовсе, и всё так же внимательно наблюдает за незнакомцем. в его, ренджуновых, глазах человек никоим образом не приравнивается к нулю, ибо каждая живая масса на земле так или иначе есть отдельное нечто, маленький ящичек с огромной душой внутри, скрытая вселенная, (за исключением его самого, безусловно) — глубоко уверен. наверное, смерть от рук человека находит он несколько романтичной, хоть и вряд ли признается самому себе в подобном. ренджун ломает свою судьбу, сам о том не догадываясь, когда ступает впервые за порог джеминового домишка из красного кирпича, выслушивая оживлённые рассказы старшего о том, какое же наслаждение жить в таком пленящем душу и сердце месте. ренджун слышал когда-то от кого-то, что человек, всю жизнь свою окружённый великими красотами, напрочь отличается от человека, что живёт свою жизнь в кирпичной серости многоэтажек. он, к сожалению или к не, никогда не бывал в городах, за исключением прекрасного осло: в памяти его отпечаталась поездка с отцом в огромный город будущего ещё будучи десятилетним мальчиком. и да, делайте ровно, что хотите, но у него ни за что на свете не отнять ощущения того, что на фоне недосягаемых городов, необъятной природы, бесконечной вселенной он есть вирус, тянущийся вверх, к счастливой жизни. он не сводит искрящихся глаз, полных интереса, с джемина, мастерящего деревянные кормушки ранней весной: восхищается, любуется. — я точно умер бы, родись я в одном из сотен тысяч городов, — признается парень с волосами цвета ясного голубого неба. но ренджун думает, что в городе, определённо, другая жизнь, наполненная своими красками, и что родись ты в каком-нибудь из них, умирать совершенно необязательно. люди привыкают ко всему, только время им предоставьте. он ломает свою судьбу, сам о том не догадываясь, когда оказывается прижатым джемином к холодной стене домишка из красного кирпича, когда неумело, совершенно по-детски отвечает на чужие неосторожные поцелуи, когда падает с головой прямиком в неизвестный ему, чёрный омут без капли страха в глазах.

***

к непреодолимому горю, в один из множества весенних дней чужие руки привязывают его к своей порочной вселенной стальной цепью абсолютно намертво, не оставляя за собой ни малейшего шанса на то, чтобы набрать воздуха в лёгкие. и сколько бы птица не металась в панике из стороны в сторону, дверца клетки никогда более не откроется. и, стоя ранним воскресным утром на вершине великой скалы троллтунга (в переводе с норвежского язык тролля) с невыразимым страхом в глазах в метре от пропасти, ренджун вновь роняет слезу горечи, когда чувствует он, как к горлу его подступает ком, когда слышит он, как меж больных рёбер его что-то так отчаянно сквозит и плачет голодным младенцем, когда ощущает он всем своим истерзанным телом, что больше не в силах набирать свежий скандинавский воздух в свои лёгкие (и, безусловно, не суждено дышать ему отныне вовсе). наконец, с острой болью в сердце, ренджун признаётся самому себе в том, что, сделай шаг прямо сейчас вперёд, в нескончаемую пропасть, в глубокую бездну, он, несомненно, поломает судьбу свою, уничтожит вдребезги. в самом деле, умереть от рук человека есть умереть нелепой смертью, всё же соглашается с джеминовыми словами ренджун. и, прикрыв измученные долгими рыданиями глаза свои, трогается с места прямиком ко дну.