Sine ira et studio

Он сбился со счëта, сколько миров уже увидел, но каждый следующий был похож на предыдущий: полон страданий и потерь. Встречающиеся на пути редкие островки спокойствия не могли его удержать. В конце концов, он здесь не для этого. Витторио искал знания. Витторио нашёл боль. В светлых развалинах, полных жара и песка, какой-то человек напал на него с оружием, которого он раньше никогда не видел. Странная смесь дерева и металла. Витторио толком не понял, что произошло. Человек только махнул рукой в его сторону, отчаянно что-то крича, потом он услышал грохот, напоминающий гром, а потом его тело пронзила такая дикая боль, что он повалился навзничь, оглохший и ослепший. Кажется, Витторио успел вывести на песке символы, но это не могло его спасти. Он лежал на чём-то мягком, пахнущем лесом, и истекал кровью. Перед глазами танцевали зелёные пятна, во рту стоял противный вкус желчи. Боль в груди пульсировала, унося его всё дальше и дальше в темноту. Думалось тяжело, и Витторио почему-то вспомнил своих братьев. Они были не такими, как он. Суровыми и беспринципными, не видели ничего дурного в жестокости, смеялись над его попытками избежать её, но, кажется, всё равно любили его. Витторио запомнил их именно такими. Он вспоминал смеющееся лицо Теодоро, когда тот учил его держаться в седле. Конь, на которого он посадил Витторио, был спокойным, но высоким, и маленький мальчик откровенно боялся этого, хватался за луку седла, беспомощно хлопал ресницами и всё время повторял: «Может, хватит?» Теодоро вёл коня под уздцы и улыбался ему. Говорил: «Всё хорошо, всё в порядке, ты отлично справляешься, Витторио, давай продержимся ещё немного?» И Витторио держался, как мог, потому что Теодоро смотрел на него так уверенно и спокойно, что страх легко растворялся, как утренний туман. Он вспоминал, как, будучи ребёнком, лазал на яблони рядом с замком и падал с них, разбивая в кровь колени и ладони, вспоминал хмурое лицо Кристиано, когда тот бинтовал его царапины. «Перестань, Витторио. Отец узнает — будет недоволен, » — втолковывал он. «Я просто хотел посмотреть, как выглядит мир сверху, » — отвечал Витторио и тихонько вздрагивал от боли. Кристиано терпеливо объяснял, что сквозь листья всё равно ничего не увидеть, что, упав, можно сломать себе что-нибудь, что совсем скоро он вырастет и смотреть на мир сверху не понадобится. Он был совсем взрослым, но, в отличии от отца, заботлив и мягок, и, конечно, Витторио обещал ему больше не забираться на деревья. Он вспоминал, как они, уже будучи юношами, втроём ночью убегали на речку купаться и плескались в сверкающей воде, как малые дети, хохоча и поднимая тучи брызг. Витторио уже тогда знал, что его братья каждый день учатся убивать, и ненавидел это знание, но здесь, в прохладной темноте, они всё ещё были единым целым и не знали ни зла, ни боли, ни одиночества. Ему нравилось плавать, но больше всего в этих вечерах он ценил то, что может побыть с Кристиано и Теодоро и увидеть ту сторону их сердец, которую они прятали от всего остального мира. Витторио было так хорошо там, ночью на речке, но это не могло длиться вечно. Он вырос, отец и его тоже отправил учиться убивать. Витторио взбунтовался, но этого оказалось недостаточно. Он убил человека, и когда пришёл к братьям просить о помощи, они впервые посмотрели на него, как на чужого. Возможно, они никогда не замечали, что он другой, возможно, отрицали это. Смеялись над его мечтами о вечном мире между людьми, потому что думали, что это просто детские фантазии, которые со временем уйдут, а когда поняли, что всё не так, не смогли решить, что с этим делать. Теодоро и Кристиано отвернулись от него, но Витторио не мог их винить. Может, в этом была его главная слабость. В нём не было ненависти, той горячей всеобъемлющей ненависти ко всему миру, что питала людей вокруг него. В нём была только неутолимая жажда знаний. И, похоже, её было недостаточно, чтобы сохранить ему жизнь. Витторио закрыл глаза.

<--->

Он проснулся от того, что кто-то легко потряс его за плечо, вызвав новый приступ боли, и удивился. Если он умер, почему он что-то чувствует? Если он жив, почему рядом кто-то, кто не убил его сразу? Витторио открыл глаза. Над ним склонился молодой человек с мягким и тёплым взглядом. Заметив, что Витторио проснулся, он просиял и что-то быстро проговорил на жёстком незнакомом языке. У мужчины — ещё совсем юноши — было чистое, гладко выбритое лицо, длинные и прямые пшеничного цвета волосы, ниспадающие ему на плечи, и огромные ярко-голубые глаза. Он выглядел слегка встревоженным, но уж точно не опасным. — Прости, я тебя не понимаю, — сипло выдавил из себя Витторио и покачал головой. Юноша густо покраснел и заговорил с ещё большим жаром, размахивая руками, но вряд ли это хоть немного помогло. — Я тебя не понимаю, — повторил Витторио. Уголки губ юноши печально опустились. Видимо, поняв, что слова бесполезны, он ткнул себя пальцем в грудь и отчётливо произнёс: — Ли! — Тебя зовут Ли, — повторил за ним Витторио и представился. Юноша вновь просиял, и он выглядел так очаровательно восторженно, что Витторио не сдержал улыбку. Он попытался сесть, чтобы осмотреть комнату, но при малейшем движении грудь снова разорвала острая боль. Перед глазами потемнело. Витторио застонал, откинув голову назад. Ли вновь затараторил, успокаивающе положив ладонь ему на плечо и исчез из поля зрения. Вскоре он вернулся, держа в руках кружку с дымящейся жидкостью, которая отчётливо пахла чем-то кислым. Поддерживая Витторио под лопатками, он помог ему приподняться и заставил его выпить всё до дна. Уложив его обратно, Ли принялся жестами рассказывать, что нашёл его в лесу, принёс в свой дом и обработал рану. Вдохновлённо говорил, разводил руками, краснел от старания. Его глаза сияли таким ярким живым блеском, словно бы он в миг стал счастливейшим человеком на свете. Витторио попытался узнать у него, почему он решил помочь незнакомцу, но Ли так и не понял сути вопроса. Он только велел лежать спокойно и отдыхать, и странно, но это сработало. Витторио провалился в беспокойный, полный смутных печальных видений сон, а когда проснулся, уже мог пошевелиться, не корчась от боли. Он встал с кровати с разрешения Ли и пошёл осмотреться. В доме было всего три комнаты: крошечная кухня, в которой не было ничего, кроме небольшой печи, спальня таких же размеров с одной только кроватью и относительно просторная гостиная со столом, стульями, двумя шкафами и охотничьим луком на стене. Мылся Ли где-то на улице, куда он наотрез отказался пускать Витторио. Зато накормил вкуснейшим рагу и показал то, что едва его не убило, — маленький сплющенный кусочек металла. Одновременно смешно и жутко, что такой пустяк может легко забрать жизнь. На лес за окнами быстро опустилась темнота, и Ли позвал его спать. Он позволил Витторио устроиться на кровати, а сам лёг на разложенном на полу толстом одеяле, и скоро его шумное дыхание выровнялось и замедлилось. В густом мраке и почти полной тишине Витторио неподвижно лежал с открытыми глазами, чувствуя, как пульсирует заживающая рана, и думал. Он почти умер. В который раз. Он ни на шаг не приблизился к Наблюдателям. Может, их вообще не осталось. Может, всё это было зря. Всё, что он сделал, всё, чем он пожертвовал, не имело никакого смысла. Его называли глупцом и трусом как в глаза, так и за глаза, и, похоже, они были правы. Теперь он лежит здесь, не способный самостоятельно подняться, не в состоянии двигаться дальше, и… Витторио глубоко вздохнул и зажмурился. Нужно перестать об этом думать прямо сейчас. Нужно перестать себя жалеть. Это ни к чему не приведёт. Ренцо постоянно твердил, что настоящий мужчина должен оставаться верным своим принципам до самого конца, что Витторио — воин, всегда им был и всегда им будет, что ему нельзя опускать руки, несмотря ни на что. «Я не могу и не хочу быть воином, — отвечал он. — Я больше никому не причиню боли.» И Ренцо мягко улыбался ему: «Мой мальчик, тебе предназначена другая война, та, что ведётся с помощью слов и взглядов. И я верю, что в ней ты победишь.» Да, точно. Вот на чём надо сосредоточиться. Ренцо верил в него, верил, что Витторио не сдастся так легко. Если он остановится, предаст самого себя и всё, во что он верил. Предаст своего дядю — единственного человека, который никогда не отворачивался от него. Предыдущий герцог Портоскуро был по-настоящему хорошим правителем и хорошим человеком, таким, каким Витторио не суждено было стать. Решительным и понимающим, любимым своими людьми. Он встретил племянника, от которого дома все шарахались, как от чумного, с мягкой улыбкой, обнял за плечи и пригласил в свой кабинет так, будто не случилось ничего из ряда вон выходящего. Ренцо запомнился ему именно таким: добрым и открытым. Так чётко отпечаталось в памяти то, как спокойно он объяснял Витторио, почему так важно заучивать наизусть все имена, названия и даты, даже если это ужасно скучно. То, как сам Витторио, совсем недавно бывший мальчишкой, вспыхивал от любого неосторожного слова и спорил с ним до хрипоты. Он был абсолютно разбит произошедшем при дворе Фабрицио и искал простое решение. Ренцо оказался достаточно мудр и терпелив, чтобы показать ему, какой свободой знания могут наделить человека. И вскоре ему пришлось чуть ли ни силой выдворять Витторио из библиотеки, потому что за окном становилось слишком темно, чтобы можно было читать. Сейчас, в тихой тёмной комнате, пропахшей болью, эти счастливые вечера казались настолько неизмеримо далёкими, что терялись среди круговорота других воспоминаний — воспоминаний об утратах. Витторио был герцогом Портоскуро когда-то очень давно, в другой жизни, а кем он стал сейчас, не мог сказать. …будешь обречëн вечно искать большего… Витторио крепче стиснул зубы. Не. Думать. Об. Этом. Проклятая рана заживёт, тупая боль, которая так сильно выводит из себя, уйдёт, и ему сразу станет лучше. Он покинет этот мир и отправится в следующий. Он найдёт Наблюдателей. Он сможет. Сможет.

<--->

Рана заживала медленно, а боль уходила только под действием кислого лекарства, которое Ли с задумчиво-сосредоточенным лицом готовил каждое утро, смешивая разноцветные, но одинаково вонючие травы. Витторио из последних сил цеплялся за мысль, что это ненадолго, что уже завтра ему полегчает, но это «ненадолго» тянулось уже вторую неделю. Кажется, у этого мира были на него другие планы. И Ли точно чувствовал его настроение. Смотрел огромными печальными глазами и с сочувствием касался плеча. Ему сложно было не доверять: юноша вот так запросто принёс в свой дом умирающего незнакомца и сделал всё, чтобы его спасти. Жестокий человек никогда бы так не поступил. Кроме того, Ли явно очень давно был один и истосковался по людям, потому что отчаянно пытался поговорить с Витторио. За это время он выучил от силы тридцать слов, но умело сочетал их с жестами, поэтому его вполне можно было понять. — В лесу очень опасно, когда нет солнца и есть месяц, — первая внятная фраза, которую произнёс Ли. — Не ходи туда, чтобы не умереть. Что ж, это было несложно. Днём он брал лук и уходил на охоту, оставляя Витторио в одиночестве, или оставался дома и возился в саду, отгороженном небольшим заборчиком, где росли странные растения, слегка напоминающие морковку, капусту и свёклу. Витторио несколько раз предлагал свою помощь, но Ли только отмахивался, и ему оставалось только бродить по дому и сидеть на крыльце, вдыхая пряный запах мокрой земли. Зелень деревьев успокаивала, а ветер приятно холодил кожу. Витторио нравился этот светлый уютный лес, и хотя Ли настойчиво повторял, что гулять там очень опасно, он пользовался любой возможностью побыть снаружи. Может, как из-за того, что ему хотелось побыстрее отправиться дальше. Одним пасмурным днём Ли устроился на крыльце, обложившись инструментами, и начал клеить стрелы. Витторио сёл рядом, вытянув ноги, и осторожно коснулся его плеча. Ли повернулся к нему и вопросительно поднял бровь, и Витторио наконец решился спросить о том, что волновало его очень давно. — Ты здесь один? — Да, — взгляд Ли заскользил куда-то очень далеко, уголки губ опустились. — Здесь плохо. Можно умереть. Давно очень много людей умерло, но я не умер. — Мне очень жаль, — тихо произнёс Витторио, но Ли только наклонил голову на бок и улыбнулся. Конечно, он не понял. Лес дышал свежестью. Чистый воздух, полупрозрачные листья, ярко-зелëная трава — Витторио не мог представить, что именно здесь может быть опасным. Может, тёмных ямах под корнями жили хищники, которые выходили только по ночам, но он ещё не видел и не слышал ничего подозрительного. Прищурившись, он настороженно вглядывался в лес, но тот только ласково и успокаивающе шуршал. — Ты ходил один, и с тобой произошло плохое, — вдруг сказал Ли, проверяя, хорошо ли закреплены перья на очередной стреле. — Ты ходишь один давно? Витторио устало закрыл глаза. Солнечные лучи просачивались сквозь веки. Тёплый ветерок касался щёк. Но рана вновь противно заныла, и он машинально потёр грудь. — Да. Очень давно. — Где ты?.. — Ли произнёс незнакомое слово и махнул рукой на дверь. — Очень далеко? Он взволнованно покраснел, заметив, что Витторио непонимающе нахмурился, и повторил. — Где я живу? Ты хочешь знать, где мой дом? — Да, — с явным облегчением ответил Ли и вернулся к своей работе, но подрагивающие руки выдавали его нетерпение. Остро-кислый запах, оседающий в лëгких вязким туманом, — так пахнут разлагающиеся трупы. — У меня нет дома. Уже очень давно. — Это произошло очень давно и ты ходишь один очень давно? — Да. Витторио закрыл глаза и глубоко вдохнул. Лес пах не так. Здесь было тихо и спокойно. Даже боль в груди не могла этого изменить. Витторио был далеко, очень далеко от Портоскуро и уже не мог вернуться назад. А даже если б и мог, он не был уверен, что ему хватило бы на это мужества. Всё же он был слаб, хотя всю свою жизнь пытался доказать обратное. Маленький кусочек металла почти убил его, что уж говорить о чём-то более опасном. Витторио почувствовал прикосновение к спине, дёрнулся и открыл глаза. Ли смотрел на него, плотно сжав губы, в его глазах застыло сострадание. — Твой дом умер? Плохое? — Да, — хрипло ответил Витторио, из последних сил стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. — Плохие люди. Ли произнёс что-то, сбиваясь на каждом звуке, Витторио переспросил, и он повторил, уже медленнее: — Мне очень жаль. Его губы дрожали, будто он был готов расплакаться, и Витторио попытался выдавить из себя ободряющую улыбку, но был уверен, что получилась гримаса. — Спасибо. Ли мягко толкнул его локтëм и начал аккуратно укладывать стрелы в колчан. Он перевёл дыхание и вновь заговорил, и теперь его голос почти не дрожал. — Твой дом умер, но ты не умер. Это хорошо. — Мой дом умер из-за меня, — ответил Витторио и снова закрыл глаза. Лес отступал под натиском воспоминаний. Картинка такая яркая, как будто это случилось вчера. Он словно бы сейчас там, откуда чудом смог сбежать. Не здесь, не в тишине и покое, не рядом с человеком, который его спас. Не в безопасности. Он сидит на холодном полу и смотрит прямо перед собой. Ему не страшно. Он не один. С ним мертвецы. Теперь — и навсегда. — Плохие люди ходили в твоём доме из-за тебя? — с явным непониманием в голосе уточнил Ли. — Ты не знал, что они плохие? — Я знал. Я… — Витторио судорожно вздохнул и сжал руки в кулаки так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Я думал, они могут измениться. Стать хорошими. — Это происходит? Он снова вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Рана ныла так сильно, что становилось трудно дышать. Или это от того, что он вглядывается в прошлое? Они все смотрят на него, в глазах — страх, на губах — боль. И это его вина. Его и его веры в людей. Витторио убрал руки и открыл глаза. Не думать об этом — непосильная задача. Но он должен. Иначе не сможет двигаться вперёд. Увязнет в жалости к себе, как муха в меду, и уже не выберется. Сломается. Ему нельзя сдаваться. — Не знаю, — тихо сказал он. — Я не знаю, могут ли люди измениться. — Я думаю, что это происходит, — неожиданно уверено произнёс Ли. — Я был плохим, и я ходил здесь, чтобы умереть. Я не умер. Я не плохой. Я сделал хорошее, — и он указал на грудь Витторио и улыбнулся. — Я из-ме-нить-ся. — Изменился. Да. В одного мгновение Ли просиял и вскочил на ноги. Он закрепил колчан на поясе, уверенно расправил плечи и сообщил: — Я буду ходить до месяца. — Хорошо. И, схватив свой лук, Ли направился прочь от крыльца. Спустя десяток шагов он обернулся и, задорно улыбаясь, помахал рукой на прощание. Витторио коротко махнул ему в ответ. Он задумчиво смотрел, как Ли бодро идёт всё дальше и дальше в лес, наблюдая, как красиво ложатся на его фигуру лучи солнца, продравшиеся сквозь густую листву деревьев. Значит, когда-то Ли сделал что-то плохое. Может, убил кого-нибудь. Может, предал. Может, даже стал причиной ужасной катастрофы — тысячи смертей, миллионы искалеченых жизней. Может, если лес действительно так опасен, кто-то отправил его сюда как на эшафот. Может, он сам пришёл в лес в поисках искупления. А потом он спас Витторио. Просто потому что подумал, что это правильно. Ренцо говорил, что всё меняется — животные, люди, боги. Мир меняется, даже если никто этого не замечает. Когда-то Витторио ему верил. Теперь он не верил даже себе. Но в этом месте было что-то такое, что медленно поднимало эту веру из пепла. Что-то, что он почти мог облечь в слова. Почти.

<--->

Ли вернулся, когда на порог уже ложились длинные тени, сжимая в руках пару мёртвых животных, очень похожих на кроликов, только со странно острыми зубами. Стараясь не накапать кровью на пол, он быстро прошёл на кухню, и скоро там загремела посуда. Витторио не стал туда заглядывать. Он вышел на порог, и вечерний лес тихо приветственно зашумел. Солнце быстро садилось, и казалось, что листья высоких деревьев объяты пламенем. Узкие полосы розовато-жёлтого света спускались вниз по стволам, причудливо скользя вдоль изгибов коры. Слегка влажная трава мягко шелестела. Витторио прижался виском к дверному косяку. После сегодняшнего разговора с Ли ему полегчало. Он не мог признаться себе в своих сомнениях, но мог признаться другому человеку. Человеку, который по какой-то неясной причине так сильно заботился о нём. — Вит! — громко позвал его Ли, и Витторио пошёл в дом, оставив дверь приоткрытой. Тёплый ветер скользнул в комнату, неся с собой запах леса и огня.

<--->

Витторио проснулся среди ночи от хлопка закрывшейся двери. Смутное беспокойство мурашками скользнуло по спине. Куда мог пойти Ли? Он никогда не уходил из дома слишком поздно, упорно твердил, что гулять по лесу в темноте смертельно опасно. Витторио встал с кровати и вышел в гостиную. Лук на стене отсутствовал. Ли пошёл на ночную охоту? Совсем на него не похоже. Медленно подойдя к двери, Витторио остановился. Он мог бы остаться здесь. Вернуться в постель. Тихо спать до утра, восстанавливая силы. Ли хорошо знает местность, у него есть оружие, с ним всё будет хорошо. Но странный внутренний голос шептал, что нужно выйти прямо сейчас, нужно найти его, нужно… Витторио толкнул дверь и вышел в ночь. Босые ступни погрузились в мягкую траву, прохладный ветерок пробежал по коже. Так хорошо было идти по залитому лунным светом лесу, вслушиваясь в тишину. Витторио только сейчас вспомнил, что на нём только просторные тонкие штаны. Но ему не было холодно, он вообще ничего не чувствовал, кроме смутного ощущения приближающегося счастья. Где-то впереди замерцал свет, и Витторио медленно двинулся к нему. Крик разорвал ночную тишину — крик, полный дикого, яростного веселья. Он должен, просто обязан быть там сейчас!.. Он так и не понял, как оказался на светлой просторной поляне. В центре ярко полыхал огромный костёр, а вокруг него плясали самые прекрасные люди на свете. Они кружились в быстром танце под музыку заливистого смеха. Их великолепные обнажённые тела то плотно сплетались руками и ногами, то расцеплялись; их длинные белые волосы были распущены, гибкие пряди при каждом движении разлетались в стороны, хлестали их по спинам; их идеальные лица счастливо улыбались. В один миг этот вихрь веселья подхватил Витторио и понёс за собой. Прекрасные люди что-то кричали ему, но он не понимал не слова, и это было неважно, абсолютно неважно. Мягкие клубы сладкого дыма от костра наполняли лёгкие, яркие отблески пламени приятно волновали душу. Он танцевал, как никогда в жизни, его наполняло необъяснимое, необъятное счастье. Витторио засмеялся в голос, и все вокруг засмеялись вместе с ним. Они были здесь и сейчас, они любили его, а он любил их. Да, да, именно это он так долго искал! Кто-то с силой толкнул его в грудь, и он оказался в самой гуще толпы. Витторио подхватили под руки и понесли дальше, но он внезапно осознал: что-то не так. Совсем не так. Он ведь был серьёзно ранен, и его рана ещё не затянулась, так почему он не чувствует боли? Витторио опустил взгляд и увидел, как на белоснежных бинтах расплывается алое пятно. Но он не чувствовал ничего. Ни капли боли. Странно. Это ведь должно быть странно, так? Он моргнул, и приятный дым костра внезапно обжёг глаза, он снова моргнул, стряхивая с ресниц выступившие крупные слëзы, и волшебная картина начала расплываться. Люди вокруг не были прекрасными людьми — они вообще не были людьми. Их чудесные лица медленно искажались, улыбки превращались в острозубые оскалы, пальцы изгибались, как когти, движения становились по-хищнечески точными. Витторио нашёл взглядом Ли, окружённого толпой существ. На его лице чудовищной маской застыло выражение безумной радости. Гибкие руки, крепко обнимающие его, вцеплялись в кожу и рвали её, как бумагу. Мускулы легко отходили от костей. Кровь сплошным потоком заливала яркую зелень травы. Ли отчаянно вопил, но не пытался вырваться, и широкая улыбка не сходила с его губ. Витторио должен был чувствовать ужас, чувствуя, как существа всё теснее прижимаются к нему, как тело ускоряет движения, как сердце колотится всё быстрее. Но сумасшедшее счастье разрасталось в его груди, набирало силу, ему невозможно было сопротивляться, и бешеный поток мыслей в его голове замедлялся, память терялась, терялась… Кто он такой? Что он тут делает? Он запнулся обо что-то, опустил взгляд и увидел неподвижное лицо юноши — как же его звали? Он не мог вспомнить. Ничего не мог вспомнить. Быстрый танец нёс его всё дальше и дальше, он хохотал, захлёбываясь пряным дымом костра, в мире существовало только счастье, всеобъемлющее безграничное счастье!.. Всё вокруг двигалось так стремительно, что он не успевал за этим бешенным ритмом, и, вновь обо что-то запнувшись, упал на землю. Стремясь подняться, он посмотрел на то, что сбило его с ног. На него смотрел тот самый незнакомый мертвец. Лицо — бледная маска смерти, залитая кровью; на губах — слабая тень улыбки, которая убила его. Он задержал на нём взгляд чуть дольше, чем следовало бы, и словно раскалённые добела иглы вонзились в его затылок. Неподвижно лежащая на мостовой отрубленная голова, застывшие глаза смотрят прямо на него. Рядом — пара железных ботинок, между ними опущенное лезвие двуручника, по которому стекает кровь. «Говори, Витторио Тоскано.» Точно. Это его имя. Так его звали. Когда-то очень давно. И когда-то очень давно с ним что-то случилось. Что-то ужасное. Что-то непоправимое. Костёр на поляне полыхал, перед его глазами полыхали костры. Трупы на улицах, его так долго тащили мимо них, он видел страдание на мёртвых лицах, хотя не хотел, не хотел… Сильная рука вцепилась в волосы, запрокинула голову, заставила смотреть, как смерть забирает каждого, их руки сжимались всё крепче, как кандалы на его мокрых от крови запястьях, он так сильно рвался, что содрал кожу, они тянули его за собой, предвкушающе скалясь. Дым костра жёг глаза до слёз, он не позволял себе рыдать, он упорно молчал, и голову кружил запах засохшей крови, гниющей плоти, приближающейся смерти. Он не может бежать, не может бежать, не хочет бежать, он обессилен, он в отчаянии, его сердце колотится где-то в горле, он тщетно пытается вырваться из этой смертельной ловушки, пытается сосредоточится, он должен держаться, должен сопротивляться, но он не может, уже не может, не может, не может… Задыхаясь, захлёбываясь дымом, он бросил взгляд через костёр. Тархос Ковач стоял там, положив ладони на гарду меча, воткнутого в землю между ног. Его лицо, как всегда, скрыто за плотной завесой волос. Невозможно понять, о чём он думает и что чувствует. Навсегда человек-загадка. Если он вообще человек. Ведь разве человек может быть настолько бессмысленно жесток? Есть ли в его душе хоть что-то, что может разрываться от нестерпимой боли? Хоть что-то, что могло бы оправдать?.. В этих глазах — пропасть, полная той самой непостижимой всеобъемлющей ненависти. Это больше, чем просто беспомощность. Это конец всего. «Говори, Витторио Тоскано.» Что-то вспыхнуло в нём. Он закричал, раздирая горло криком, и одним рывком вырвался из цепких рук, упал на колени — угли обожгли ладони, — и подался вперёд, желая только оказаться по другую сторону от костра. Схватить за плечи, встряхнуть и, и… — Зачем ты это сделал?! Его вопль потонул в яростных криках существ, бросившихся на него. Пальцы машинально вывели на пепле знаки, и мир исчез.

<--->

Он не смотрел, где оказался в этот раз. Он без сил упал на бок, поджав под себя колени и закрыв глаза. Слёзы стекали из-под опущенных век, но у него не осталось сил бороться с этим. — Зачем ты это сделал? Был другой выход. Всегда был другой выход. Витторио видел его на расстоянии вытянутой руки. Почему никто другой не видел его? Почему Ковач не видел его? Они бы вернулись в Портоскуро союзниками. Витторио заплатил бы ему втрое больше, чем было в договоре, чтобы ему точно хватило денег, чтобы выкупить своих товарищей. Витторио бы использовал новые знания, чтобы сделать мир лучше для всех. Он смог бы. Он всегда знал, что был рождён для этого. — Зачем ты это сделал? Когда Ковач пришёл к нему в подземелье в последний раз, он говорил о боли. Глядя куда-то вдаль, сквозь камень и время, он выглядел почти печальным. Будто потерял что-то необычайно важное и давно отчаялся это вернуть. Может быть, свою душу. Витторио впервые почувствовал, что всё это было не просто так. Что эта ненависть пришла на место страданию. И он был так близок к тому, чтобы наконец открыть рот и сказать что-нибудь. Что-нибудь о том, что ему жаль. Что-нибудь о том, что никто не заслужил быть преданным собственной матерью. Это ведь предательство — убить себя и своих детей, лишь потому, что гордость приказала защищать свои принципы. Но потом Витторио вновь ощутил на свой плечах тяжесть взглядов мертвецов. И промолчал, не чувствуя, что вправе говорить об этом. Ведь именно так поступил он сам — не пожелал расставаться со своей мечтой. Прекрасной безумной мечтой, которая только отдалялась и отдалялась от него. Что бы Витторио ни делал, как бы сильно он ни старался, как бы отчаянно ни боролся, он ни на шаг не приблизился к Раю, а люди вокруг него умирали: за него и из-за него. Как Ренцо. Как его люди в Портоскуро. Как Ли. Ли. Молодой человек с добрыми глазами, преодолевший себя, оставивший своё полное тьмы прошлое, чтобы стать кем-то другим. Разорванный на куски и оставленный гнить на мягкой траве. Почему он вышел из дома ночью? Почему не смог сопротивляться чарам существ? Почему? Почему он мёртв, а Витторио жив? Он закрыл лицо руками, и из его горла вырвался долгий скорбный хрип. Мир сжимался в кольцо вокруг него. Грудь разрывала острая боль — кажется, рана всё-таки открылась. В густой тишине его собственные мысли звучали всё громче и громче. — Зачем ты это сделал?.. Лёжа в одиночестве в холодной пустоте чужого мира, неизмеримо далеко от дома, ослабевший и измученный, Витторио рыдал, и волны боли уносили его всё дальше, и дальше, и дальше…

<--->

Он медленно открыл глаза. Над ним тяжело нависал каменный свод пещеры. Откуда-то справа падали тонкие лучи света, выхватывая из темноты паутину трещин. Было тихо, совсем тихо, только его хриплое дыхание нарушало эту мертвецки спокойную тишину. Холод земли пробирал до костей. Измученное тело почти не слушалось. Но при этом он чувствовал себя живым и свободным. И прошло слишком много времени с тех пор, как он в последний раз чувствовал себя так. Преодолевая дикую слабость, Витторио тяжело приподнялся на локтях. Он внезапно осознал, как сильно голоден, — живот скрутило тупой болью. Голова раскалывалась, а горло нестерпимо жгло. Точно, он ведь кричал. Наверное, сорвал голос. Витторио сел и с нажимом провёл ладонями по лицу, сбрасывая остатки долгого глубокого сна. Сна, который принёс ему облегчение и осознание. Он застрял. Завяз в сожалениях, хотя так старался этого избежать. И вот к чему это привело. Ведь в сущности, даже после всего, что случилось, после череды страданий и ран, которые больше никогда не заживут, его план не изменился. Витторио всё ещё не нашёл Наблюдателей, никаких следов, никаких подсказок. Но это не значило, что их невозможно было отыскать. Ведь дело не в том, что он один, и не в том, что он слаб, и не в том, что он толком не знает, куда идти. Дело в том, что он не искал достаточно долго. Просто нужно приложить ещё немного усилий, и тогда ему точно удастся достичь своей цели. Ты будешь обречëн вечно искать большего. — Нет. Нет. Витторио одним рывком поднялся на ноги. Руки сами сжались в кулаки. Воспоминания накатывали вновь и вновь — картинки, звуки, запахи, — но он решительно отгонял их прочь. Он больше не позволит себе лежать на земле и плакать, как ребёнок. Он выше этой слабости. …будешь обречëн вечно искать… — Нет. Ты не прав. Ты не можешь быть прав. Яркий свет ударил в глаза. Витторио машинально закрыл лицо рукой. За пределами пещеры медленно вставало солнце, и его лучи легко разгоняли холод и мрак. Сложно боятся при свете дня, ещё сложнее — вспоминать об отчаянии, совсем недавно разъедавшем разум. В этом восходе было что-то торжественное и радостное. В боли, разрывающей грудь, было что-то по-настоящему ценное. В нём самом было что-то такое, что он просто не мог потерять. Витторио закрыл глаза, наслаждаясь теплом солнца. Он внезапно поймал себя на том, что улыбается. Криво и несмело, но улыбается. В нём трепетало самое приятное чувство на свете, которое он почти утратил, — надежда. Он подумал о том, что сейчас выйдет из пещеры, и кто-нибудь вновь попытается его убить. И потерпит неудачу. Потому что Витторио Тоскано был рождён для того, чтобы изменить мир, и никто не сможет помешать ему. …будешь обречëн… — Ты не прав. И я это докажу. Ужас, поселившийся в его душе во времена заточения в темнице Портоскуро, умер, сожжёный дотла ярким светом восходящего солнца. Ведь на самом деле, чтобы достичь мечты, много не требовалось, — просто продолжать поиски и не позволять страху взять на собой верх. Витторио глубоко вдохнул и направился к выходу из пещеры, улыбаясь восходу. Что бы ни случилось, он должен идти дальше. Что бы ни случилось, он будет идти дальше.