Новый Свет

Снежная буря тушит буйное пламя, прибивает клубящийся над руинами заброшенного зоопарка дым. Убежище, покинутое поначалу трусами-краснотреугольщиками, затем Бэтменом и коварной блудницей в костюме кошки, снова промерзает. Постепенно леденеющие, заболоченные химикатами воды экспозиции «Арктик Ворлд» подобны материнской утробе: выстудив, они оживляют смертельно перегревшееся грузное тело и выталкивают обратно на бетонный берег. Синий от недостатка кислорода, Пингвин распахивает глаза, выкашливает токсичную жидкость из лёгких и делает второй в жизни первый вдох. Из дальнего угла убежища на него смотрит шестёрка верных нелетающих птиц — тех, кто заботливо, подобно гробовщикам, отнёс его в воду. И Макс Шрек — оплавившимися пустыми глазницами. К рождественскому утру про пожар в заброшенном зоопарке не вспомнит никто, кроме как никогда живого Пингвина, семенящего по снегу в сумерках нового дня. Пусть газетчики ставят на его погибель. Эти стервятники всерьёз считают, что пингвин способен утонуть? За спиной у него послужной список на два пожизненных в «Блэкгейте», на руках — уцелевшее завещание Такера Кобблпота о наследовании «исчезнувшим» отпрыском особняка, пакета акций «Уэйн Энтерпрайзес» и двух нескромных счетов за вычетом налоговых издержек — в национальном и швейцарском банках. Подстроив спасение младенца, Пингвин мог предстать перед горожанами не уродцем с человеческой душой, а законным наследником рода. Но тогдашнему ему плевать хотелось на имя или материальные блага. Носящий в сердце мор, тьму и паразитов, он жаждал лишь воплощения десятой библейской казни. Впрочем, жажда никуда с воскрешением не исчезла. Только кровь его теперь, что ртуть с мышьяком — уничтожает с многолетним терпением. Имение Кобблпотов — викторианский особняк за высоким кованым забором с фамилией рода над воротами — встречает наследника затхлой сыростью, а портрет родителей над главной лестницей, заваленной высохшими листьями, — напоминанием о жизни, которой те его лишили, скинув коляску с ним в бурный дренажный поток. Он оставляет портрет нетронутым: пусть щерятся, лицемеры. Всё равно к таким, как они, Готэм безраздельно жесток, смыкая на изнеженных глотках жадные лапы. Но к таким, как Пингвин, поистине милосерден: за три десятка лет среди птиц и циркачей тот на удивление здоров, в меру образован и обзавёлся какими-никакими криминальными связями. Последние крайне важны для воплощения его нового плана. Первенцы, избежавшие участи в роковую рождественскую ночь, придут к нему позже сами. Они просадят состояния в азартной лихорадке, прожгут вены опием, а тела — сифилисом. Нужно только подождать. Когда-то Кобблпоты прибыли из Англии в Новый Свет за лучшей жизнью, заложив вместе с Уэйнами и Аркхэмами первые кирпичи в фундамент Готэма. Теперь для Пингвина проклятый город становится собственным Новым Светом: намереваясь вернуть роду, замкнувшемуся на нём, прежнее величие, через подставных лиц он вкладывает отцовские активы в строительство казино «Айсберг Лаунж». И, стиснув зубы, всё-таки учится жить, как другие люди, — чтобы с открытием казино дебютировать не тварью из коллектора, взращённой птицами, а Освальдом Кобблпотом — человеком, которым зарёкся до своей смерти быть, но с которым стоит считаться. Если смотреть на факты, «очеловечиваться» всерьёз у него получается дерьмово. Умея каллиграфически писать, он не справляется со столовыми приборами или страстью к животному поеданию сырой плоти. При любви к старомодным тройкам не понимает, что ванной стоит пользоваться раньше, чем телесная грязь, сцепляясь с одеждой, сделает ту непригодной для носки. Создавая из подручных материалов высокотехнологичные «болгарские зонты», ракетные установки и хитроумные ловушки, совершенно теряется в устройстве бытовых приборов. «Айсберг Лаунж» открывается весной — роскошное плавучее здание-ресторан в три этажа ввысь и ещё один вглубь с колоннами изо льда, высеченными доктором Фризом, целой зоной отдыха для канализационных императорских пингвинов. А ещё таким перечнем нелегальных услуг под прикрытием, что комиссару Гордону и прокурору Денту в их плотно застёгнутых костюмчиках становится душно. Часть снятых со счетов средств уходит на подкуп судей: с воскрешением Освальда Кобблпота воскресло и полицейское дело. И ещё половина — на «откаты» Кармайну Фальконе. С первых газетных полос ещё долго не сходит птичий профиль — «Пингвин возвращается!». Но всплывают проблемы иного толка: не так страшны перебои в поставках «снега», органов, живого товара на аукционах, пересобранных тачек или контрабандной выпивки, как то, что ждёт Пингвина всякий раз, когда он возвращается в имение Кобблпотов. Насмотревшись на богатых отпрысков, сливающих — как он и хотел — свои состояния на плотские утехи, Пингвин насмехается над ними. Насмехается и алчет быть подобным им подтянутым красавчиком. Но из антикварного зеркала на него смотрит обрюзгший волосатый урод, в длинных сальных космах давно поселились вши, а во рту — гнилое послевкусие. Будь проклят день, когда он доверился чёртовому Шреку: ему никогда не будет места среди ряженых приматов. Зеркала в особняке везде: в коридорах, над каминами, в ванных, на лестничных пролётах. Ему не приходит в голову нанять дворецкого, который снимет их или завесит. Он не хочет смотреть — но чёртовы отражающие поверхности в рамах с вензелями притягивают взгляд бесконтрольно. И чем дольше из них на него его же глазами пялится эта химера, тем сильнее хочется спустить с неё кожу. Однажды зеркальная гладь крошится под его обтянутым перчаткой кулаком, Пингвин подхватывает наугад крупный осколок, проходится острым краем по жирным прядям и срезает их неравномерными островками, кое-где даже с кожей. Облысев, заносит осколок над собственным горлом, но ладони дрожат, не давая надсечь шейные артерии, и воля к жизни превозмогает. На третий шанс для него судьба точно не расщедрится. Оседая на пыльный мрамор пола, усыпанный волосами вперемешку с осыпавшимся зеркалом, Пингвин выпускает из пальцев осколок и долго смотрит на изуродованное, кровоточащее лицо, размноженное на сотнях граней, зная только одно: он так больше не может. Так больше не мог юный Брюс Уэйн, стоя в круговороте летучих мышей, так больше не мог доктор Фриз, видя, как утекает жизнь из его возлюбленной, так больше не мог мальчишка-Бэйн, смотрящий со дна ямы-тюрьмы «Пенья Дуро» на пятно неба-надежды, бесконечно далёкое от него. Он никогда не был готов к этому миру, как и мир не был готов к нему. Но тридцать три года назад он — плотоядный младенец — выжил внизу. Сможет и наверху.