Ни единого слова

      Сколько уже прошло? Наверное, уже больше пятнадцати лет… мало или много — решать не мне: я, если честно, предпочитал вообще не принимать никаких решений.       Стояла осень.       Холодная и промозглая осень, чьё присутствие заставляет сердца романтиков биться немного чаще, хоть и не так быстро, как с приходом раздражающе яркой весны. В такие дни отвратительно не хотелось выбираться из дома, и я, если честно, предпочитал отсиживаться под пледом с чашкой горячего кофе, параллельно нещадно кромсая чужие тексты. Моя работа в местной газетёнке спорилась: за несколько лет после ухода из офиса я стал главным редактором, обзавёлся однокомнатной квартирой, подержанным автомобилем и возможностью появляться в здании газеты только в случае смерти президента страны. Это было приятно. Я всегда любил свободу, а возможность существовать за пределами рамок и вовсе казалась мне сказочным шансом устроить свою жизнь…       Только вот самого главного я в итоге так и не получил.       Телефон завибрировал, вырывая меня из прострации, куда мой разум забросила непростая строчка текста. Я поставил чашку на столик, где скапливались необходимые мне у кровати вещи, и взял оттуда же свой смартфон. Новенький — расходы взяла на себя редакция, как и относительно моего ноутбука и последнего путешествия за границу, чтобы получить эксклюзивное интервью… На экране красовалось знакомое, и в то же время абсолютно далёкое имя.       Я со вздохом разблокировал устройство и открыл чат. Наша последняя переписка случилась около месяца назад, когда моему самому близкому другу и бывшему одногруппнику потребовалось посидеть с его дочерью. С девочкой мы поладили: оказалось, она писала сказки о волшебных лягушках, путешествующих между мирами, и я с удовольствием порекомендовал ей несколько издательств, а ещё опубликовал одну из её работ в последнем выпуске… и тем не менее, хотя у неё был мой номер телефона, она больше не писала. Вероятно, мать запретила: взбалмошная девица, на которой десять лет назад женился мой друг, не отличалась ни терпением, ни пониманием, а любимой её фразой было «идите к чёрту!», поэтому я крайне удивился воспитанному и скромному ребёнку, который тогда оказался у меня на пороге. «У Элли день рождения, она сказала, что хочет тебя пригласить. В эту субботу. Будешь?» — как и всегда… я устало откинулся назад, упираясь спиной в стену, и, не стесняясь тишины пустой квартиры, громко вздохнул.       Всё дело было в нём.       Я влюбился окончательно и бесповоротно в то же мгновение, когда увидел этого высокого тёмноволосого парня, который с удовольствием болтал с самыми красивыми девушками первого курса. И я с самого начала знал, что у нас ничего не выйдет. Во-первых, он был популярным, а я — зажатым очкариком, который втихомолку строчит статьи в свой блог на тысячу человек; во-вторых, он сотню, если не две, раз шутил о геях; в-третьих… я бы всё равно никогда не признался. Я умел держать дистанцию, умел игнорировать, умел делать вид, что всё в порядке, а внутри не бушует ураган.       И это сработало.       Ник не знал о моём существовании до третьего курса, когда его внезапно не поставили со мной в пару для выполнения проекта… он выяснил, что я умею шутить и писать статьи, а я выяснил, что от его близости у меня кружится голова. Это было пыткой. Я хотел запустить пальцы в его волосы, притянув к себе и продемонстрировав на практике, что очки абсолютно не мешают целоваться; хотел показать ему моё любимое место у реки, где после дождя можно было увидеть крохотную радугу; хотел посвятить ему все стихи и всю прозу, которую только успею написать за всю свою жизнь; хотел его целиком, со всеми недостатками и такой симпатичной неловкостью, которая порой просыпалась в нём при виде красивой девчонки.       Только он не хотел меня.       Вообще никакого меня — я оценил его поведение по всем признакам, изучив вдоль и поперёк статьи по психологии, несколько книг о соблазнении мужчин и сомнительный женский форум — и я сдался. Тогда признаться в том, что я гей, означало загубить свою карьеру. Открытое заявление, возможно, и увеличило бы количество моих читателей, но уж точно не помогло бы избежать травли в университете, а после — тысячи отказов по заявкам на трудоустройство, ведь если теперь отношение немного улучшилось, то тогда… Я вздохнул.       После совместной работы Ник не упускал ни одного шанса пообщаться. Он едва ли не выслеживал меня в университете, постоянно отпускал комментарии относительно моих рубашек в клетку с рукавами, закатанными до локтя, здоровался, если мы сталкивались в коридоре или библиотеке, помогал разбираться с неприятными поручениями… и всё же он не видел меня. Стоило какой-нибудь красотке появиться на горизонте, как Ник тут же клеился к ней, заигрывал, пересказывал мои шутки или цитировал удачные фразы из статей; и на это велись.       Вскоре он прослыл весьма начитанным молодым человеком, популярность его возросла, и я… собирался сбежать. Я готовил документы на перевод в деканате, когда Ник вместе с шумной компанией пришёл получить подписи для новой симпатичной преподавательницы; он заметил меня. Это было нечестно и неправильно, однако одного его взгляда в сторону моих бумаг (Ник явно знал, что к чему) оказалось достаточно, чтобы я отказался от идеи побега.       Я любил его.       Я безумно любил человека, который, вероятно, и представить себе не мог, чего я от него хочу.       И в один момент я сдался. Позволил себе быть для Ника только другом, наплевав на собственное разбитое сердце… нам было неплохо. Неплохо — мы веселились с девчонками, вместе занимались учёбой, вдвоём получили стипендию за проект, выдуманный им под лестницей, пока сквозь дыру в стене разглядывали юбки студенток. И наше существование вполне можно было назвать мирным и комфортным, если бы внутри я не умирал от боли. Я порой не мог даже смотреть на Ника после того, как во сне видел его нагим или когда… даже вспоминать стыдно. «Не могу, заболел», — написал я, не уточняя, что больнее всего в груди отдавалась именно влюблённость, которую я с годами так и не смог перерасти. В конце концов, мои слова даже не были неправдой: я попросту не мог видеть Ника и его жену, счастливых, рядом со своими детьми и собакой, наслаждающихся жизнью, когда для меня всё это находилось под запретом.       Я устало закрыл лицо руками, прикусив губу, чтобы не разрыдаться.       У меня не было ничего, чем бы я по-настоящему дорожил, не осталось ни одного человека, ради которого мне бы хотелось продолжать жить. Я существовал в абсолютном вакууме, где моими безмолвными соседями всегда оставались написанные кем-то (даже не мной) тексты… быть может, я заслужил подобное отношение. Кто знает: не всегда я был хорошим человеком, но и не всегда — плохим…       Телефон завибрировал снова, принудительно возвращая меня в унылую действительность, и я со вздохом взял в руки телефон, с тоской изучая уведомления. «Ко мне приехал в гости Троф, он рассказал… что нашёл старый дневник в общежитии. Показал мне, поскольку упоминалось моё имя. Я тоже помню университет так, как будто это было вчера. И я тоже всегда хотел… тебя поцеловать. Может быть, всё-таки встретимся?»       Я прижался к экрану лбом. Мне пришлось трижды перечитать все сообщения, чтобы осознать: Ник знает. Теперь он действительно обо всём знает, скрываться более не было смысла, и… он хотел со мной встретиться. Это походило на сумасшествие, и всё же я быстро набросал ответ, а затем вскочил с постели и ринулся к шкафу — искать рубашку в клетку.       Всегда хотел поцеловать Ника именно в ней.