alternative variation of my death

Его комната выглядит до неприязни чисто, но это только пока. Чёрное фортепиано, протертое этим утром, пару зеркал в полный рост (любил заглядывать в них и проверять «в порядке ли он», хотя себя и не любил), двухместная кровать, расчитанная на высокого или ворочащегося человека, коим не являлся Империум. Империум? Разве его звали так? Измученное лицо, синяки под глазами, черные как сажа волосы. Вот это он? Да нет, это тот, кто решит любое дело и не поведет бровью. Тогда может Самуэль? Так ведь называли того затворника, не появляющегося на пороге своего дома? Или он так и не вышел оттуда, спустя месяца? Вячеслав? Боже, даже не думай об этом. Мог ли он смириться с тем, что он " неправильный "? А его родители? Разве этот больной ублюдок может быть им? Так он глядел на себя каждое утро, пытаясь понять точно ли сегодня он в теле того самого «его». Хотя, все они были слабы, мелатонин давно перестал помогать в таких дозировках. А ведь Тея не мучали эти вопросы каждое утро, не то чтобы он знал наверняка, но почему-то верил, что такой глупый и до безумия беспечный парень не заботился о таком, хотя и выглядел частенько подавлено. Поэтому ему и нравился он, когда казался совсем зеленым и несмышленым, как маленькие мышата, еще не понимающие, что идут на съедение змее, которой явно не впервой перегрызать пищащие тельца. Его звали Энтони, но ему и самому не нравилось это имя. Тони его называл отец, человек, впервые утвердивший все его сомнения в себе и показавший его полноценную ничтожность. Тони его называла мать, искренне не понимающая почему с сыном вечно какие-то проблемы.Тони называл его ОН. И до этого это имя царапало грудь изнутри, словно животное заставляющее то ли кричать от боли и просить прекратить, то ли кинуться и смолоть своего врага в клочья, что ЕМУ это даже доставляло особое удовольствие. Прямо как в тот раз, когда ЕМУ давалась возможность месить лицо соседского мальчика, которому едва исполнилось шесть. Это то удовольствие, которое стоило лишь распробовать и оно уже обволакивало все изнутри, заставляя щуриться и стонать от удовольствия. ОН не считал это садизмом, так как больно он делал тем, кто его крайне раздражал либо выводил на агрессию, а одно от другого мало отличалось. Заставить Тони корчиться от боли, выжидая пока тот заткнется. Загнанный в угол, тощий и до безумия милый Тони. И все бы ничего, но ОН не хотел чтобы тот умолкал и будь он более жалок умолял бы продолжать. Тони славный мальчик когда рядом, а значит что-то нужно. Не может быть просто так таким ласковым и покорным, именно покорным, в руках, сжимающих его худые бледные плечи. За черным свитером просвечивается фиолетовый синяк, в котором, если вглядеться есть и бордовый и бледно-розовый у края. Такие краски нравились ЕМУ, поэтому и украшали тело Тея. Все-таки его звали Тей, да-да, малыш хоть и гадина, жалкая-жалкая, но зовут его Тей, пока он в крепких объятиях или просто рядом. Пока он принадлежит мне.Задает глупые вопросы, такие же глупые, как и он сам. Но его глупость польщает. Хочется сжать впалые щеки и смотреть в глаза, из которых стекают слезы, плавно попадая и на ЕГО руки. Сжать горло и задушить, но нет. Слишком много слюней, а мыть руки после него не захочется. После глупышки не захочется. — а когда я умру, ты заплачешь? — и смотрит на меня, явно желая услышать то, что хочет, а он всегда это получал. Тей плачет как ребёнок, жалкий и одинокий, словно оставленный специально, как выкидывают собак за городом, чтобы те точно не вернулись. Мой маленький, тупенький мальчик и только я о тебе позабочусь. Мои руки гладят его щеку и Я больше не морщусь от влаги на холодной ладони. Терплю, пока есть возможность понаблюдать за Теем. — когда тебя нет рядом, мне тяжелее дышать. Я тебя люблю, ты понимаешь? — понимаю, мой наивный малыш и снова молчу, пока есть шанс увидеть своими глазами боль. Даже если Я и садист, то он сам ковыряет старые раны и плещется в крови, желая докопаться до корня.Мое дело просто наблюдать, но почему-то на МОЕМ лице всплывает улыбка и я точно знаю, что она значит