Потанцуем?

Во мне уже ничего не осталось

Глупый сон и усталость

Хочу, чтоб ты одна была рядом

И смеяться, смеяться

На пути к водопадам

— Потанцуем? Юра отрывается от книги, где уже минут пять не мог дочитать страницу, и смотрит на Костю так, как будто видит в первый раз. Таким — точно в первый. Брови сведены к переносице, но в глазах — тень улыбки и щенячьей надежды. — Где? — уточняет Юра, передёргивая плечами: под вечер у Громов становилось прохладно, но Костя почти всегда — кроме тех вечеров, когда, придя с работы, засыпал на диване во время очередной попытки посмотреть телевизор — оставался в майке (коллекция у него, что ли, этих алкоголичек?) и босиком. Пальцы в шерстяных носках с воробьями невольно сжимаются — на Грома даже смотреть холодно. — Здесь, — чуть усмехается Костя, протягивая ладонь. Здесь — на старой прокуренной кухне. Тусклый свет. Скрипучий пол. Рахитичный стол с полной пепельницей на нём. Грязная посуда, осуждающе выглядывающая из раковины. За окном — медленно падает снег. Из-за этого в доме прохладнее обычного. Но ладонь у Кости тёплая, почти горячая. Сжимает Юрину руку элегантно, почти даже нежно. Большой палец ненароком (Юра любит это невесомое «ненароком») проводит по перстню, поглаживает его. Вместо музыки — тишина ночи и лёгкое поскрипывание пола. Вместо музыки — буханье сердца и горячее дыхание на Юриной шее. В лёгком танце Костя двигает бёдрами так, что Юра даже немного завидует и смеётся, когда его кружат. — Повезло, наверное, твоей даме на школьном выпускном, — усмехается Юра. Рука на его талии прижимает ближе к усмехающемуся Косте. — Особенно когда я на ногах стоять не мог. — Так утанцевал её? Смех у Кости хриплый и тихий. Он кружится вместе с ними, прежде чем утонуть в тусклом освещении кухни. Юра не может отказать себе в удовольствии коснуться губами чуть приподнятого уголка губ. И позволить поцеловать себя глубоко и влажно — тоже. — Скорее протащенная в штанине водка — меня. Юра смеётся. Вместо водки на столе остывает чай из старого засушенного пакетика. Костя их каждый раз собирает — «Да он крепкий! Ещё на два раза хватит», — а Юра каждый раз их выкидывает. Рядом со стаканом лежат портсигар, купленный на барахолке, и книга со счастливым билетом вместо закладки, которую однажды Юра дочитает и поставит на полку рядом с перемигивающимися пёстрыми обложками книг Игорька. — В любом случае ей повезло. — Юра обвивает крепкую шею руками, жмётся ближе. — Танцуешь просто улётно. Он обхватывает руками его лицо, прижимаясь губами к обветренным губам Грома, и довольно урчит, чувствуя, как его руки скользят сначала вдоль поясницы, а потом спускаются ниже. — И не только танцуешь. Он трётся носом об Юрину щёку. Движения у него становятся задумчиво-плавными. — Мёрзнешь? — Больше нет, — улыбается Юра и коротко целует в чуть приподнятый уголок губ. Кладёт голову на Костино плечо. — Но никогда бы не подумал, что ты пригласишь меня на медляк. — Я тоже. Костя смеётся. Тепло и тихо. Даже немного непривычно. На кухне, в самом тесном бальном зале на свете, теперь тоже тепло и тихо. Грязная посуда улыбается из раковины чужому дрожащему счастью. А за окном кружится снег, подражая их танцу.

Здесь мы победим время

Мимо пусть летят стрелы-слезы, дни

Все равно они нас не ранят

Придумай мне день

Где нет ни людей, ни стен