Когда ничего не остается...

Он сдался. Он больше так не может. Он слишком слабый. А этот мир не любит слабых. Этот мир несправедлив. Этот мир жесток. И ему остается лишь умереть, напоследок оставив стих, где он расскажет все. Из глубоких ран хлещет лиловая кровь. Уставший взгляд Найтмера падает на окно. Там закат. Золотой, как янтарь. Как звезды. Как его глазницы. И рождаются первые строки: «Меня так манит небо, Закат, что янтарем отлит.» Хотелось подойти, коснуться теплоты неба. Упасть в его объятья. Но он еще не дописал. Не сказал все, что хотел. Сколько раз он писал о глазницах Дрима? О таких же прекрасных, как последний пейзаж. «Пишу о нем я слепо. И это лишь плохим сулит.» И вправду. Сколько раз он рвал свои стихи, боясь, что кто-то их найдет, а потом жалел об этом? Похоже на изощренное самоистезание. Как бы хотелось в последний раз коснуться Дрима. Почуствовать родное тепло. Увидеть его улыбку. Но... «Скулит моя душа, Когда твою улыбку вижу.» Но сколько раз он с особой любовью улыбался ему? Правильно - нисколько. Потому Дрим ни за что не полюбит его больше, чем брата. «Ведь она не только для меня, Ведь мы не станем ближе.» Хотелось плакать. Так больно оставлять Дрима одного. Хотя... У того же есть друзья... И наверняка тот кого-то любит. Но он все равно чувствует вину. Больнее лишь... «Так больно От нежности и доброты твоей.» Потому что это ничего не значит. Сколько раз он представляет, как целует Дрима? Сколько раз он представлял, как признается ему? Сколько раз он представлял, как слышит ответное: «Я тебя тоже люблю»? Боже, как же он ненавидит себя за это. И глазницы с носом неприятно щиплет. «И мыслей много так невольно. Я прошу: меня добей.» Как ему стыдно. Стыдно за все свои мысли. Стыдно за то, что он сдался. Стыдно просто за существование кого-то настолько никчемного. Ему же нельзя любить Дрима! «Ты и я, да все кругом! Все знают: мне тебя любить нельзя!» Но мир так несправедлив. И жесток. А ведь когда-то он думал, что не даст симпатии перерасти во что-то большее. Теперь он умирает от любви. «Но я был дураком. И кошмар мой начался.» В глазницах плывет. В уголках стоят слезы. Дышать становится тяжело. «Я бездарность». Он так много хочет сказать. Но мысли путаются. Думать все сложнее. Да и раньше получилось плохо. А переписать нет времени. Он беспомощен. Он жалок. Он злится. «Не могу я даже передать Всю любовь, что прячу глубоко в душе!» Из глазниц текут слезы. «И остается лишь писать. А еще тихо, молча умирать.» И снова гнев: последние строчки вышли совсем ужасными. Без рифмы. Закат расплылся желтым пятном. Он почти не видел строк. Злость душила. Пальцы немели, едва не ло треска сжимая ручку. «Я даже рифмы не могу нормально подобрать!» Господи, ну почему он так бездарен?! Каждая строчка кажется нелепой. Ему кажется, что слова не сочетаются. Странно стоят рядом. И совсем не передумают смысл. «Я бездарность. Но... Хочу я кое-что сказать.» Да, хочет, очень хочет. «Хочу сказать я благодарность. И о любви хочу тебе я рассказать.» Дрим... Он всегда был рядом. Всегда поддерживал. Был рядом. Он не заслуживает такого ужасного брата. Вот бы поскорее умереть. «Хочу, чтобы ты понял. Чтобы моя душа нашла свой упокой. Хочу чтобы ты принял. Но...» Но все это несбыточные мечты. Вряд ли Дрим поймет его. Скорее заклеймит извращенецом и возненавидит. Он никогда не принет этого. Крови так много... Вся рука... Пол... Найтмер чувствует: ему осталось немного. В глазницах так мутно. Конечности такие ватные и тяжелые. Он почти их не чувствует. Но нужно сказать кое-что еще: «Просто знай: прости. И я люблю тебя.» Он окинул взглядом написанное. Ну и кошмар... «Меня так манит небо. Закат, что янтарем отлит. Пишу о нем я слепо. И это лишь плохим сулит. Скулит моя душа, Когда твою улыбку вижу, Ведь она не только для меня, Ведь мы не станем ближе. Так больно От нежности и доброты твоей. И мыслей много так невольно. Я прошу: меня добей. Ты и я, да все кругом! Все знают: мне тебя любить нельзя. Но я был дураком. И кошмар мой начался. Я бездарность. Не могу я даже передать Всю любовь, что прячу глубоко в душе, И остается лишь писать. А еще тихо, молча умирать. Я даже рифмы не могу нормально подобрать! Я бездарность. Но... Хочу я кое-что сказать. Хочу сказать я благодарность. И о любви хочу тебе я рассказать. Хочу, чтобы ты понял. Чтобы моя душа нашла свой упокой. Хочу чтобы ты принял. Но... Просто знай: прости. И я люблю тебя.» Ручка слабо нацарапала: «Дриму». Последний вздох. И он рассыпался в прах.