Часть 1
30 марта 2023 г., 03:55
I took a little journey to the unknown And I've come back changed, I can feel it in my bones I fucked with forces that our eyes can't see Now the darkness got a hold on me
Секунда — и вспышка боли пронизывает голень, пронося по телу крупную дрожь. Кэйа слышит собственный стон сквозь плотно сжатые зубы и старается держать глаза открытыми, отбиваться и — не терять сознание, Кэйа, ты так хочешь умереть? Есть куча более приятных способов это сделать, если ты вдруг не знал — ехидно внутренний голос в голове. Вокруг тёмный лес, вьюга и — как ни кстати — стая волков, и Кэйа понятия не имеет, как умудрился оказаться в такой ситуации без еды, воды и хотя бы хорошего фонаря, который не погаснет на середине пути. В памяти всплывают наставления менторским голосом Дилюка — «твоё безрассудство когда-нибудь точно погубит тебя», и Кэйа хотел бы иронично посмеяться над самим собой и Дилюком, который оказался пророком его неудач (снова), если бы не выбивающая воздух из лёгких удушающая боль, разливающаяся теперь по всей ноге. Волчий вой холодит кровь, сил на мысли уже не остается, а сил отбиваться от верной смерти — тем более. Кэйа чувствует тяжесть внизу — челюсти животного сжимаются сильнее, глубже вонзаясь зубами в плоть и орошая землю багровой кровью. Он чувствует, как она течет по коже, мимолётно сетуя на то, что останется шрам. Уродливый, некрасивый шрам, в худшем случае — он останется без ноги. В ужасном — его съедят заживо. Он надеется, что умрет от боли и потери крови раньше, чем успеет почувствовать всю силу волчьих клыков, разрывающих его на куски. Ещё секунда — и перед глазами плывёт. Снег то и дело попадает в глаза, за шиворот и бьёт по лицу колючими снежинками и лютым морозом. Когда Кэйа падает на колени, волчье рычание всё ещё доносится до его ушей. Он словно кожей чувствует их присутствие, их дыхание касается его щёк, его рук — всего его тела, они окружают его, и их зубы хватают его руки, разрывая одежду и вырывая куски плоти вместе с мясом, заставляя его кричать и дрожать от ужаса, что теперь заседает в его костях, покрывая их толстой коркой льда. Когда Кэйа падает, боль — единственное из всех чувств, что он может разобрать. И холод отступает, когда его веки тяжелеют, и он закрывает глаза.***
Боль едва отступает, когда он разлепляет веки, и первое из всего, что ему удаётся разобрать в бесконечном круговороте чувств — резкий запах лекарственных трав. Он морщится и щурится от света лампы, стоящей на столе подле него, и боль — второе, что он ощущает, когда пытается пошевелиться. Он замирает — ощущать боль отвратительно и неприятно, а вязкий вкус лекарства во рту не придает моменту пробуждения ни капли романтики. Кэйа смутно восстанавливает в памяти последние события — лес, снег, ветер, волки. Точно, он заблудился в лесу, когда возвращался домой, в деревню на окраине, и заблудился, когда стемнело и фонарь перестал работать, а после его настигла стая волков, которые чуть не растерзали его заживо. При мысли о них он вздрагивает, его сердце сжимается от страха, он судорожно вздыхает. Он был уверен, что умрёт — после такого люди обычно не выживают, но Кэйа, кажется, «рожден под счастливой звездой», как всегда любил выражаться Дилюк, когда его выходки сходили ему с рук — точно, Дилюк. Кэйа должен был вернуться к вечеру — Дилюк, должно быть, места себе не находит, не дождавшись его к ужину. Дилюк, должно быть, убьёт его. Кэйя с грустью размышляет — интересно, смилуется ли он, увидя Кэйю в таком состоянии? Будет ли ругать его и ворчать? Кэйа улыбается своим мыслям — о да, обязательно будет. И почему-то горечь тоски смешивается с горечью лекарства во рту, и Кэйа подавляет в себе желание заплакать — он вернётся. Он выяснит, где находится, и обязательно вернётся, чтобы выслушать нравоучения Дилюка — если, конечно, его не спас какой-нибудь лесной маньяк, который окажется его похуже волков — может быть, Кэйа станет участником кровавого жертвоприношения каким-нибудь древним языческим богам («прости, Дилюк, ужин придется начинать без меня»). Мысли отвлекают его от ощущения собственного тела — и Кэйе хочется отключить эту часть сознания, которая отвечает за восприимчивость к физической боли. Он даёт себе минутную передышку, бессмысленно пялясь в невысокий деревянный потолок, и запах трав, постоянно витающий в воздухе, уже не кружит голову. Кэйа вздыхает, мысленно считая до пяти, и резко поднимается — и тут же жалеет об этом. Вспышка боли — сильная, обволакивающая всё его тело — бьёт под дых неожиданно и беспощадно, заставляя его задыхаться и беспомощно хватать ртом воздух. Он хватается за грудь и приказывает себе успокоиться — сжимает зубы плотнее, и голова снова кружится, и он замирает, не позволяя себе лишний раз шевельнуться. Когда боль немного утихает, Кэйа позволяет себе выдохнуть и медленно повернуть голову навстречу комнате. Он осматривается — ничего примечательного, за исключением кучи скруток самых разных трав, названия которых Кэйа, должно быть, не сможет запомнить за всю свою жизнь — и куча склянок с какими-то жидкостями на столе в дальнем углу. Он сидит на чьей-то кровати — немного жестковатой, видимо, самодельной. Справа от него деревянная стена, не пропускающая зимний мороз, слева — прикроватная тумба и печь сразу за ней. Свечи и лампы освещают всём помещение — Кэйа замечает ещё комнаты дальше, но из-за плохого угла обозрения разглядеть их лучше не получается, только если встать. Кэйа кое-как цепляется любопытным взглядом за кинжал, висящий на стене, и его теория о жертвоприношении вспыхивает в голове, как потрескивающие дрова в печи. Он нервно смеётся, оглядываясь по сторонам на предмет ещё каких-нибудь вещей, способных убить его, и вздрагивает, стоит ему услышать, как открывается дверь в другой комнате. Кэйа ожидает увидеть кого угодно — высоко сильного мужчину с бородой и топором наперевес, старика в изношенной одежде или старуху со страшной улыбкой и редкими волосами. Кэйа ожидает увидеть кого угодно — но не светловолосого юношу в тёплой шубе и какой-то кастрюлей в руках. Кэйа, кажется теряет дар речи — взгляд цепляется за снежинки, тающие в густых волосах, на покрасневшие от мороза щёки, на- острый, пронзительный взгляд голубых глаз, который встречается с его растерянным. Волосы юноши — должно быть, очень мягкие на ощупь — сплетены в косы и собраны сзади в причудливую прическу, напоминающую хвост. Светлые пряди выбиваются то тут, то там, создавая на голове какое-то подобие очаровательного хаоса. Кэйа задерживает дыхание, когда юноша едва заметно расслабляет плечи, кивая ему. — Очнулся, — тихим, спокойным голосом констатирует зачем-то, и Кэйе почему-то думается, что это — самая красивая интонация, какую он только слышал. Он моргает, прогоняя наваждение. Сосредотачивается на голосе. — Ты спал несколько дней и тебя мучил жар, но я рад, что отвар, который я дал тебе, помог. Тебе здорово досталось, — он кивает на забинтованные конечности, — пришлось повозиться. Хочешь пить? Он снимает верхнюю одежду, и только тогда Кэйа смутно осознает, что он сам одет в подобие спальной рубашки — не так плохо, как раньше казалось. На юноше — темно-синяя рубашка с короткими рукавами и чёрные брюки. Кэйа засматривается на звездоподобный узор на шее, забывая, что нужно отвечать. Он тупо моргает, поднимая взгляд на в ожидании скрестившего руки парня, и неловко прокашливается. — Прости, что ты сказал? Светловолосый юноша тихо вздыхает, прикрывая глаза, и Кэйа с интересом наблюдает за сменой эмоций на его непроницаемом лице. — Похоже, нам стоит проверить ещё и твой слух, — его голос, как и до этого, ровный и спокойный, но Кэйа, откуда-то уловивший нотку сарказма, вдруг фыркает, расплываясь в улыбке. Боги, он абсолютно очарован. «Думаю, окажись он действительно маньяком, быть убитым его рукой подобно божьему благословению». Альбедо — как позже узнаёт Кэйа — вырос в лесу и с самого раннего детства знаком с его секретами, переменчивостью и опасностями. Просыпаться с рассветом и засыпать, когда сядет солнце — обычное дело, когда живешь в гармонии с природой, принимаешь её причуды и отдаёшь ей взамен всего себя. «Боги везде — в шелесте листьев, в журчании рек и озёр, в снежных вьюгах и высоких деревьях. Прими их, и они примут тебя» — говорит он однажды, засмотревшись на темнеющую чащу за окном. Кэйа следит за его взглядом и видит в его глазах отражение чего-то, что он пока не может понять — тайное знание, которое он не может распознать. Кэйа узнаёт, что Альбедо — тот человек, которого в народе назвали бы «травник» или «знахарь», и это заставляет его улыбнуться — эти слова, как ни странно, подходят Альбедо как нельзя лучше, с его домом, пропитанным лекарственными травами, и ласковыми руками, пахнущими чем-то очень напоминающим можжевельник. Голос Альбедо — мягкий и спокойный — кажется, никогда в своей жизни не срывался на крик, и весь он — олицетворение тихого зимнего леса, от которого не знаешь, чего ожидать. Кэйа замечает, что зимний пейзаж — то, во что Альбедо вписывается превосходно с его светлыми волосами и искрящимися голубыми глазами, которые Кэйе, который никогда не умел и не хотел рисовать, хочется изобразить. А вот Альбедо, напротив, рисовать любит бесконечно сильно. Он зарисовывает растения в свой журнал, расписывая их свойства, и иногда, совсем иногда, он рисует Кэйю и лес. У Кэйи растрепанные волосы и совсем уж яркая улыбка, и Альбедо рисует его даже такого — неловкого, немного притворяющегося и совсем малость очарованного. Альбедо, как оказалось позже, умеет гадать на рунах и предсказывать будущее по звёздам. Кэйа слушает его завороженно и ни разу не перебивает — потому что Альбедо рассказывает очень интересно о значениях, символах и событиях, которые ему удалось предсказать. «Ты, например, там тоже был» — говорит он спокойно и мягко улыбается. Кэйа, наблюдающий за ним издалека слишком долго, замечает — Альбедо не часто улыбается. Чаще он погружен в свои мысли и практически отсутствует в этом мире, он подолгу смотрит на вьюгу за окном и вглядывается во тьму меж деревьев, и только спустя время отводит взгляд, и в его глазах снова это странное, непонятное выражение — как будто он знает что-то, чего не должен, и это тревожит его. Словно нечто поджидает его в лесу и нападёт, стоит ему отвести взгляд. Кэйа наблюдает за переменами в его мимике и не задаёт вопросов — со временем, проведённым вместе, он осознаёт, что это не та тема, которую Альбедо захочет обсуждать. «Если, гуляя по лесу, почувствуешь на себе чей-то взгляд, никогда не оглядывайся» — говорит только пространно и ничего не объясняет, а Кэйа и не спрашивает, только кивает утвердительно и обещает сделать так, как говорят. Проходит время, и раны затягиваются. Шрамы — напоминание, о котором Кэйа думал когда-то — орошают всё его тело и болят глубокими ночами, когда за окном воет ветер и поднимается снежная буря. Он стонет болезненно и пьёт горькие отвары, которые Альбедо готовит специально для него, и когда буря стихает, боль уходит, и на её замену приходит тоска. Она скребущимися кошками селится в его душе и показывается только тогда, когда никто не видит, когда можно позволить себе быть уязвимым наедине с самим собой. Он съеживается на своей — Альбедо — кровати и сдерживает позорный стон со своих губ, когда за стенами ветер приносит к их жилищу волчий вой. Он душераздирающий и громкий — Кэйа подавляет в себе желание закричать в ужасе и дрожит, сдерживая слёзы, меньше всего желая разбудить Альбедо — он не тот, кто должен обременять себя слабостями Кэйи, потому что Кэйа — клубок нервов, слишком запутанный, чтобы посвящать себя в его проблемы. Кэйа усвоил ещё в детстве: хочешь помощи — помоги себе сам. Он вздрагивает, когда вой в очередной раз доносится в округе, ближе в этот раз, и паника с головой накрывает его — он пытается, пытается дышать, пытается успокоиться, но страх — такой непредсказуемый и дикий — мешает ему думать, страх сковывает движения и сбрасывает его в темное, холодное нечто — и он снова в лесу, снова в окружении волков, снова с их зубами на своём теле и с их вонючим дыханием у себя на лице. Альбедо просыпается от скрипа половиц — просто привычка, выработанная за годы жизни в лесу, где никогда не знаешь, чего ожидать от тьмы, таящейся за высокими деревьями и мимолетными силуэтами. Он сонно потирает глаза и смотрит на Кэйю — и ужас, с которым он смотрит в ответ, так явственен, так уничтожающе отчаян, что сон, в котором Альбедо пребывал минуту назад, полностью улетучивается. В глазах Кэйи — океан недоверия и море самого настоящего, первобытного страха. Он смотрит на Альбедо широко распахнутыми глазами и задыхается — и его глаза слезятся, и он шепчет что-то слишком тихо, чтобы разобрать, и Альбедо сочувственно хмурит брови и мягко поднимается с кровати. Он зовёт его по имени — нежно, так, чтобы не напугать сильнее, и открытой ладонью касается напряженного плеча — не обнимает, не предпринимает никаких открытых действий — знает, что может сделать хуже, знает, что нельзя прикасаться слишком много — и Кэйа, кажется, благодарен — он хватает его за руку и крепко сжимает её в своей и слушает — шум за стенами, дыхание Альбедо, вой ветра. — Кэйа, слушай мой голос, — говорит он ему, обращая всё его внимание на себя, и Кэйа, загнанно дыша, смотрит на него, совсем отчаявшись. — Тебе нужно дышать. Давай, повторяй за мной, медленно и осторожно. Вдох, — он вдыхает, показывая, и Кэйа всеми силами пытается повторять, пытается сосредоточиться, — выдох. Молодец. Ещё раз. Они проделывают эту процедуру раз за разом, до тех пор, пока дыхание Кэйи не выравнивается, приходя в норму. Он смотрит вперёд измученным и уставшим взглядом, его глаза покраснели от непролитых слёз. Вьюга за окном стихает, принося с собой мёртвую тишину, и Альбедо тихо выдыхает — они всё ещё держатся за руки, и Альбедо позволяет себе ласково провести большим пальцем по чужой ладони в успокаивающем жесте. Кэйа устало наваливается на его плечо, придвигаясь ближе, и Альбедо улыбается. Кажется, теперь всё в порядке. Они засыпают вместе, с переплетенными пальцами и разделенными на двоих тревогами.***
— Что это? Кинжал? — спрашивает однажды Кэйа, когда зима почти подходит к концу, а его любопытство касательно жилища Альбедо возрастает. — Это называется «атам»*, — Альбедо отвечает, не глядя на него и что-то усердно записывая в одну из своих книг, и недовольно хмурится, когда Кэйа крутит атам в руках, рассматривая со всех сторон, как диковинку. — Ритуальный нож. Кэйа тянет понятливое «о-о-о», сжимая рукоять орудия в руках. Альбедо наблюдает за ним со стороны со странным выражением лица, как будто Кэйа держит в руках бомбу замедленного действия. Тот лучезарно улыбается и поворачивается в его сторону, спрашивая: — Ты этим жертвоприношения делаешь или что-то в этом роде? И Альбедо, не удержавшись, фыркает, сдерживая смех. Его губы растягиваются в издевательской улыбке. — Этим я принесу в жертву тебя, если ты не вернёшь его на место, — и Кэйа в притворной обиде надувает губы, совсем как маленький ребёнок, и Альбедо всё-таки смеётся — тихим, искренним смехом, совсем в его стиле, и кончики его ушей краснеют, и его глаза едва заметно слезятся, и- о, боги, Кэйа хочет его поцеловать. Альбедо очаровательно жмурится и прикрывает рот ладонью, когда смеётся, совсем как котёнок, и Кэйа слаб — так, так слаб перед ним, и он едва сдерживает желание отвести его руку и поцеловать внутреннюю сторону его ладони. И его мысли, кажется, отражаются на его лице в покрасневших щеках и блестящих глазах, так что Альбедо, смутившись пуще него, бормочет что-то про то, что ему нужно работать, и отворачивается, оставляя Кэйю один на один со своими мыслями. С того момента в их отношениях, кажется, что-то меняется. Кэйа касается — совсем немного — задевает пальцами чужие, когда передаёт колбы или баночки с семенами, проводит ладонью по плечу, проходя мимо, просто чтобы оповестить о своём присутствии, расплетает его волосы перед сном, массируя кожу головы пальцами, и Альбедо льнет навстречу — улыбается мягко и берёт за руку нежно, в глаза заглядывает преданно и ласково поправляет волосы, заправляя выбившиеся пряди за ухо и задерживая прикосновение дольше, чем положено, и Кэйа смеётся тихо, совсем чуть-чуть наклоняясь вперёд, чтобы почувствовать чужое тёплое дыхание на своей щеке, и носом касается чужого так трепетно, что сердце в груди замирает, и лбом своим прижимается к чужому так доверчиво, что мир вокруг перестает существовать — и они знают, что это конечная точка. Знают, что это — всё, что больше нет ни преград, ни барьеров, что последнее препятствие они разрушили мягким касанием пальцев и тихим шёпотом в самые губы. Кэйю ведёт — и он целует первым, прикрывая глаза в удовольствии, и в его сердце цветут сесилии — те, что Альбедо очень любит собирать летом, когда сияет жаркое солнце. Кэйа целует первым — и его штормит, когда Альбедо отвечает, прижимаясь ближе, открываясь, отдавая всего себя без остатка, обнимая руками за шею и языком проводя по чужим губам. В его глазах — мутная дымка, и Кэйа фыркает, смеясь, встречаясь с новым поцелуем. Этой ночью они снова засыпают вдвоём, утомлённые поцелуями и расцветающей в груди любовью, согревающей их своим теплом до прихода весны.***
Альбедо светится, когда говорит о вещах, которые ему нравятся. Он улыбается ярко и в его глазах пляшут искры и отражаются звёзды, и он так, так очаровательно прикусывает внутреннюю сторону щеки, словно думает — нет, хватит, достаточно, я говорю слишком много, что Кэйе хочется с улыбкой ткнуться в его губы своими и сказать — ты прекрасен, я хочу слушать тебя до конца своей жизни — этой или следующей, до скончания времён хочу смотреть только на тебя и видеть только тебя. И он делает — сжимает руки мягко и с интересом мигает, спрашивая — и что дальше? — и кончики ушей Альбедо выдают его с головой — и он продолжает, отводя взгляд и не решаясь посмотреть в глаза. Тяжело привыкнуть к компании, когда единственными твоими слушателями на протяжении всей твоей жизни были деревья, ветер и пустота. Одиночество Альбедо — тема, заслуживающая отдельного упоминания, ведь Альбедо — умный, красивый, самый прекрасный во всём белом свете Альбедо — не любит говорить о том, как на самом деле устал быть один. Он выражает почтение лесу, давшему ему жизнь — он любит лес, он протягивает к нему руки и лес отвечает, ласково касаясь его волос тёплым ветром и шёпотом листьев. Но Альбедо один — всегда, много-много лет, постоянно. Он привык — разговаривает сам с собой вполголоса, спорит и смеётся, когда сам шутит на какую-то только ему понятную тему — и сердце Кэйи сжимается от тоски, когда он наблюдает за ним издалека. И Альбедо, погружённый в свои дела и мысли, совсем не замечает его присутствия — словно знает, что рядом никого нет, что вокруг только травы, эксперименты, лес и ни единой живой души, и Кэйе хочется подкрасться тихо сзади — специально, чтобы поддразнить, знает же, что Альбедо не любит, когда к нему подходят со спины — и прошептать на ухо. Я рядом, прямо здесь, рядом с тобой, ты больше не одинок, больше не нужно страдать — я хочу быть с тобой, пока солнце сменяет луну и небеса горят алым на закатах и рассветах, я хочу держать твою руку до тех пор, пока моя жизнь не оборвется — ты свет, освещающий путь, ты — центр моей вселенной. Я никогда не встречал никого настолько замечательного. Я обожаю тебя. Если я луна, то ты — моё солнце, без которого я не могу сиять. Но он, не говоря ни слова из того, что ему бы хотелось произнести, просто обнимает неожиданно и мягко, утыкаясь носом в шею и проводя носом от скулы до уха, и нежно целует родинку на мочке, заставляя Альбедо вздрогнуть в его руках. Тот расслабляется сразу же, стоит ему чуть повернуть голову и наткнуться на чужие губы. Он протягивает ладонь к чужой щеке — Кэйа льнет ближе к прикосновению, с удовольствием, как кот, трётся о протянутую руку и как будто мурчит — бормочет что-то невнятно и лбом в плечо упирается, заставляя Альбедо только рассмеяться тихим голосом, полным счастья. Кэйа не видит, но может почувствовать тепло его улыбки — и ему достаточно. — Что такое? — спрашивает Альбедо сладко, спиной ближе прижимаясь к его груди. Кэйа выдыхает, обнимая его крепче. — Я люблю тебя. И сердце Альбедо, кажется, останавливается всего на секунду, прежде чем галопом пуститься в бег. Он чувствует, как краснеют уши — снова, снова и снова, рядом с Кэйей — постоянно, жар охватывает его щёки и он, кажется, забывает, как дышать. И Кэйа больше ничего не говорит — прижимая его к себе, он мягко касается губами его шеи, бормоча что-то на языке, который Альбедо не может понять — Кэйа словно в бреду, и тревожить его — преступление. Альбедо влюблённо вздыхает, стоит чужим горячим губам коснуться его символа на горле. — Я тоже люблю тебя. И свет гаснет.
Примечания:
*атам - магический ритуальный нож, применяемый ведьмами в языческих обрядах.
