спрячь

      Ещё один день прошёл так же, как и все предыдущие. Сколько времени уже прошло? Неделя? Месяц? Чифую не знал. Всё смешалось воедино, проносясь перед глазами мешаниной из пятен ярких красок и событий. Он даже особо не вникал, что происходит вокруг него, просто бесцельно существовал. Переодически он виделся с Такемичи, разговаривал с ним, но даже смысл их диалогов оставался где-то вдалеке.       В памяти осталось только несколько событий: знакомство с Баджи, его смерть и вечера, которые Чифую проводил у его могилы. Кажется, пару раз его с кладбища уводил Такемичи, что-то говорил ему, но эти слова просто пролетели мимо ушей.       Чифую был по-настоящему подавлен всем произошедшим. Тяжело было смириться со смертью человека, которым он так восхищался. И такая формулировка даже была не совсем корректной: это было не благоговение перед Баджи.       Когда-то Чифую выработал в себе чёткую установку: спрячь, скрой, сделай незаметными. Он даже не совсем понимал, что конкретно сподвигло его замаскировать свои чувства. Он никогда не говорил Баджи, что это не восхищение, а влюблённость. Было страшно получить в ответ отторжение и осуждение, поэтому он всегда молчал. Так было лучше для сознания, боящегося дурных последствий. Он бежал от своих чувств, не желая их принимать. Было очень тяжело понять, что он не такой, как его друзья. Его не привлекали девушки, не было желания найти ту, которую он будет оберегать и радовать. И даже сейчас он мало понимал Такемичи, который буквально трясся над Хинатой, стараясь её спрятать от любых проблем. И у него это мало выходило, ведь в их паре именно Хината была защитницей.       Чифую понимал, что он не только пытался скрыть свою влюблённость за восхищением. В первую очередь он пытался убедить самого себя в том, что это просто восторг. Ведь Баджи такой крутой, сильный, эталон принципов. Чифую хотел быть таким же. После их знакомства он исправился, перестал ненавидеть всех подряд и причинять другим людям боль просто из-за желания сделать гадость. В нём стали формироваться собственные принципы, появившиеся по образу и подобию мировоззрения Баджи.       Чифую боготворил его. И всегда хотел быть рядом, потому что неописуемое восхищение буквально пожирало его. И как же тяжело было принять, что помимо всего этого появилась ещё и влюблённость, которую нужно было спрятать. И он справлялся с этим: замаскировал свои чувства, убедил всех, что он просто до конца жизни предан Баджи. Но себя обмануть не получилось. И всё это вытекло в тяжёлые последствия: признаваться было уже некому.       Когда он узнал от Такемичи о том, кто во всём виновен (а это было довольно очевидно уже после ухода Баджи из тосвы), то пришёл в ярость. А потом ещё и оказалось, что в будущем сам Чифую будет убит Кисаки. Всё внутри бурлило от гнева, но открытая конфронтация не была хорошей идеей сейчас.       Навязчивые мысли смешались с горем утраты, разрывая голову. Он пытался отвлечься, занять себя чем-то другим, но не выходило. Просто не получалось. Ни собрания тосвы, ни прогулки с Такемичи, ни игры с котом не спасали. И где бы он ни был, он всегда оставался наедине со своими чувствами и мыслями. В голове царили хаос и отчаяние. Да, Такемичи дал ему надежду на то, что хоть что-то можно будет исправить (спасибо прыжкам во времени), но эйфория от этого длилась недолго, и он опять вернулся к своему одиночеству.       И даже на могиле Баджи он не находил в себе сил признаться во всём. Пытался сказать хоть что-то о своих чувствах, но раз за разом возвращался только к одному: «я тобой восхищаюсь». Высказаться вслух о своей влюблённости было сложно не то что бы живому Баджи или уже мёртвому, а даже просто одному дома. Чифую мучился от внутреннего непринятия самого себя и своих чувств.       Когда они разговорились с Такемичи, он много рассказывал о своих эмоциях и впечатлениях, но так и не решился признаться в том, от чего так отчаянно бежал.       Порой он корил себя за бессилие и слабоволие. Уставшая и искалеченная психика нашла идеальный выход непринятия ситуации: взять всю вину на себя. И к всепоглощающей тоске, боли, страху, гневу и стыду прибавилось отвращение к самому себе. Каждую минуту он проводил в самобичеваниях, копаясь в воспоминаниях и лихорадочно соображая, что он мог сделать, чтобы предотвратить всё это. Больной разум не принимал мысль о том, что от него мало что зависело, что он не виноват ни в чём. Он корил себя за все свои поступки: за то, что невнимательно слушал Баджи, за то, что был беспечен, за то, что не знал наперёд, что произойдёт во время Кровавого Хеллоуина.       Свои мысли он не высказывал, зная, что его не поймут. Даже понимающий и медленно теряющий рассудок Такемичи не принял бы его. Чифую знал, что его просто будут переубеждать, навязывать мнение о том, что от него ничего не зависело. Разум пытался найти новые поводы для недоверия к другим и для самобичевания.       В тосве он чувствовал себя неуверенно и неуютно. Раньше у него был повод оставаться здесь. Его держало само присутствие Баджи, а теперь не было никого. И он не покидал тосву только из-за последних слов Баджи. Просто не мог уйти после такого.       Чифую смотрел на членов отряда и видел, что они тоже подавлены. Но ему казалось, что его никто не понимает и не поймёт. Горе утраты казалось настолько личным, что просто не получалось представить, что кто-то другой способен сейчас переживать такие же эмоции. Было тяжело смириться с тем, что теперь всё во многом легко именно на его плечи. Он не представлял отряд без Баджи, не мог вообразить себя в качестве ведущего лица. В голове была одна установка: капитан может быть только один. И Чифую был верен этому.       Чувства, скрытые в самых тёмных глубинах, давили на сознание. Рассудок помутился, а мозг уже не был способен здраво мыслить. Чифую жил сейчас лишь за счёт привычек и рефлексов. Если бы он мог осознать, что сейчас происходит, то у него бы не нашлось сил попросту встать с постели. Ходить никуда не хотелось, но он продолжал двигаться дальше, руководствуясь выработанной схемой. Школа, дом, игры с котом, собрания тосвы. И нигде больше не было Баджи.       Всё его сознание фиксировалось на мыслях об утрате и непринятии своих чувств. Хотя со временем ему стало легче признаваться самому себе, что он был влюблён, но высказаться он уже не мог. И это стало новым поводом для укоров: он упустил шанс, просто не смог в нужный момент открыть рот и сказать несколько слов. Чифую был в отчаянии. Смешанные чувства душили его. И ярость, направленная на Кисаки, не могла заполнить его разум и сердце, настолько сильным была боль потери. Свежая рана в душе попросту не могла зажить, потому что он каждый день видел виновника всех событий.       Ему оставалось только надеяться, что когда-то он найдёт в себе силы поведать о своих чувствах на могиле Баджи. Где-то в глубине души теплилась надежда, что Такемичи обязательно всё исправит, и Чифую сможет признаться живому Баджи.