Часть 1
17 февраля 2023 г., 01:45
Когда я неторопливо всплыл из глубоко сна без сновидений, Валентино спал рядом в обычной утренней позе — на животе, чуть раскинув расслабленные нижние руки и обняв подушку верхними. Меховое манто в беспорядке разметалось на плечах, обнажая вторую пару лопаток и пунктирную линию позвонков. Одна нога, отставленная в сторону и чуть согнутая в колене, открывала завораживающий вид на изгиб поясницы и совершенный поджарый зад.
Растраханная глотка ещё саднила, я чувствовал себя сытым и переполненным, но затаённый голод всё так же таился внутри, готовый беспокойно заворочаться и выглянуть из бездонных колодцев расширенных со сна зрачков.
Валентино дышал медленно, поверхностно и неглубоко. Очень осторожно, чтобы не потревожить его сон раньше времени, я сел, подобрав ноги, нагнулся и выдохнул на серебрящийся мех. Чуть сильнее вздрогнули на вздохе ребра.
Я подул смелее, и пальцы невесомыми бабочками засновали по самым кончикам ворсинок, а потом — по гладкой коже. Дымчатое, непередаваемого оттенка сине-серое стекло, будто покрытое лёгким налетом сна, прохладное, когда только коснешься, и отзывающееся теплом, стоит задержать ладонь.
Пальцы вдавились сильнее, разминая мышцы — и кожа откликнулась приливом крови, её тон стал более глубоким, ярким и насыщенным. Нога дёрнулась, волна напряжения прокатилась по телу, чётче обрисовав выступающие позвонки.
Я прошёлся по всегда ноющим из-за длинной спины мышцам поясницы, игриво огладил ягодицы, вскользь приласкал сухопарые бедра и будто ненароком мазнул по мошонке раз и другой. Мне хотелось зарыться лицом в мех и вжать пах в упругий зад — и это было бы сладкой пьяной вишенкой на торте этой ночи.
Он шевельнулся, рефлекторно подтягивая колено выше. Откинутая рука напряглась, приковав к себе моё внимание, изогнулась, и пальцы, скользнув по боку вниз, приласкали и оттянули чуть в сторону складку под ягодицей.
Маняще? Приглашающе? Дыхание перехватило, я отважно уселся на совершенную вытянутую ногу, с нахлынувшей страстью потеревшись об неё промежностью, и низко склонился, сунувшись между ягодиц.
Вылизав сжавшуюся мошонку и складки, я несколько секунд толкался внутрь — влажным, горячим, трепещущим языком — и отступил, наслаждаясь тем, как он сперва затаил дыхание, а потом с разочарованием выдохнул.
Собственный член уже жался к животу, по головке от предвкушения обильно растеклась блестящая смазка. Почти застенчиво я цапнул отставленную ягодицу зубами, заставив мышцы дрогнуть, и обхватил обе руками. Такие расслабленные и зовущие, такие упругие, налитые и гладкие. Сдерживая позыв сжать изо всех сил, я развёл половинки, обнажая сердцевину этой спелой сливы.
Серебрящееся манто распушилось сильнее, над кроватью растеклись его телесные запахи — мускус и имбирь, корица и шафран, глинтвейн и ангельская пыль. Он был такой податливый и тёплый со сна, такой доступный.
Я вцепился в свой член, мимолетом оценив собственный запах — грёбаная барбариска, сладость напополам с бодрящей кислинкой. Пришлось поднажать, прежде чем головка скользнула внутрь, и невозможно было сдержать стон. Она засела плотно, как пробка, и я медлил, покачиваясь и привыкая к кружащим голову ощущениям. Руки сами потянули Валентино на себя, крепче вжимая в его зад, желая объять его целиком — но для этого не хватило бы и всех шести. В глазах темнело с каждым плавным движением — так страсть сочилась наружу, так хотела сорваться и вбиваться с яростью и страстью в предоставленный мне зад.
Эту дверь я прикрыл усилием воли, прикусив изнутри щёку, чтобы отстраниться от желания терзать и отрываться. Можем мы оба получить немного нежности? Сдерживаться и не частить всё равно было трудно, но я двигался размеренно, напористо, но мягко, прекрасно по себе зная, как нужно правильно действовать — хоть так редко находился кто-то, способный сделать это правильно со мной — и наслаждаясь им, как виолончелью, вибрирующей между коленей, когда каждая струна басовито отзывается, чуткая к легчайшему движению смычка.
Пропихнув руку под поджарый живот, я сложенными колечком пальцами обхватил основание напряжённого члена. Тело подо мной дёрнулось, рефлекторно поднимая зад выше — чтобы оголившаяся чувствительная головка не тёрлась о ткань, чтобы дать мне место, чтобы вжаться в меня сильнее. Только двойное сдавленное дыхание нарушало тишину. Я двинул пальцами, Валентино крепче обнял подушку и выгнул спину — с ленцой, не пытаясь показать чудеса акробатики — но пальцы нижних рук нетерпеливо комкали простыни, а лопатки выдались, сильно натягивая кожу.
Поймав ритм, я воспарил и завис вместе с ним, покачиваясь на его широко распахнутых крыльях. Мы парили долго, в полном единении, а потом я кувырком обрушился с небес, чтобы бездыханным и потрясенным рухнуть назад, в физические ощущения содрогающегося во влажной тесноте члена, на прокрустово ложе выгнутой в удовольствии спины с торчащими, как копья острыми лопатками и извивающимся, словно плеть рядом позвонков.
Готов поклясться, что вокруг звучал ангельский хор — пока его зад ритмично сжимался вокруг, а пальцам, ласкающим его член, стало мокрее и горячее, чем было.
Потрясенный не столько моментом единения, сколько тем, что я его потерял, я вдавливал грудь во вздрагивающую спину и тёрся в исступлении, мечтая пропитаться его запахами, впитать его в себя целиком и продлить это пьянящее ощущение. А потом скатился на сбитые простыни, потянув за собой ещё твердый, но уже начавший опадать член.
Поймав его руку, я несколько секунд просто прижимал к лицу большую и уютную ладонь — в попытке перевести дыхание и избавиться от мушек перед глазами. На душе стало тихо и умиротворённо. Какая глубокая тишина! Было так странно, что в аду за это время не случилось ничего, что заставило бы Валентино забыть про меня на самом интересном месте и приняться рвать, метать и бегать по потолку от ярости. Что всё прошло спокойно и по-домашнему.
Валентино зевнул и завозился рядом, заставив матрас содрогнуться. Сквозь зажмуренные веки ударил яркий свет, почувствовалась вибрация сообщений, посыпавшихся одно за другим, и он тихо с недовольством застонал. Прекрасно понимая, что это означает, я отпустил его руку, прежде чем он успел её вырвать, и нехотя приоткрыл глаза. Время вышло. Наше общее утро — пусть день и клонился к вечеру — завершилось.
Валентино, державший в руке телефон, сел, спустив ноги с кровати, рассеянно обтёрся простыней и склонился вбок, чтобы заглянуть в зеркало и пригладить встопорщенные антенны.
Я тоже сел и принялся поспешно одеваться, первым делом вытянув из портала высокие глянцевые сапоги со шнуровкой сверху донизу. Вчерашнюю одежду мы растеряли прежде, чем поднялись ко мне — ещё в комнате Чёрной Вдовы. Закончив прихорашиваться, Валентино поднялся и крутанул в пальцах мундштук с незажжённой сигаретой. Задумчиво глянув на меня, он спрятал его и одним движением раскинул крылья. Взыграла мрачная адская радуга подкрылков, выдержанная в переливах багрового, пурпурного и сиреневого, поднявшийся ветер шевельнул занавески и постеры на стене. Через мгновение он будет готов, и никто не догадается, что под королевским пурпуром метущей по полу живой мантии он гол и бос.
Постеры с моими загнанными взглядами, знакомый рисунок обоев и витиеватые решётки, скрытые за занавесками. Такие знакомые стены! Мне стало душно, будто они сдавили со всех сторон. Нечем дышать! Было необходимо немедленно вырваться наружу из этой нарядной птичьей клетки.
Вскочив, я раскатал по бёдрам податливо тянущуюся материю шлюшьей юбки-пояска и на ходу вделся в рукава пиджака — сперва разом правыми руками, потом левыми. В это мгновение казалось отчаянно важным выскочить из комнаты вперёд Валентино. Он властен захлопнуть дверь перед моим носом, он властен сделать один-единственный жест — чтобы я последовал за ним вернее, чем за рывком затянутого на шее кожаного поводка.
Мне хотелось бежать прочь, не видя ничего на своём пути, но у самых дверей он поймал меня за плечо, прижал спиной к стене и приподнял на уровень своего роста. Поцеловал так, что мне снова захотелось повторить эту ночь; так, что в глазах потемнело, а тело обмякло, как у утопающего, бесконечно погружаясь в тёмные пучины, бесконечно тая в его объятиях. Потом он отстранился, поставил меня на подгибающиеся чужие ноги и веско опустил что-то в карман, прихлопнув напоследок. Властные пальцы не забыли многообещающе пробежаться по паху.
Открылась дверь, и Валентино, уже собранный и сосредоточенный на предстоящих делах, вышел вон. Растеряв все мысли, я облизнул его вкус с припухших губ; не верилось, что совсем недавно они были растерзаны в клочья — мной или им — и перевёл дыхание. Паника отступила, как волна отлива, оставив лишь ровный песок облегчения. Он не запер меня, как птичку в клетке, и не повлёк за собой, как бурный неудержимый поток. Дверь распахнута, и я волен идти, куда хочу. И ничего, что моя дорожка, покружив и поизвивавшись, снова и снова будет приводить меня к нему. Он это знает, и я это знаю.
Когда я пригладил вставший дыбом, словно наэлектризованный мех и высунулся в коридор, Валентино уже давно скрылся из виду, но в ушах ещё долго стоял удаляющийся перестук каблуков, которых на нём не было.
