Дыши

— Макс? — Рома неуверенно пересек границу его комнаты. Впустила его, собственно, мать парня, несколько уверенная, что тот сможет ему чем-то помочь.       Ситуация была хуже, чем она думала. Хуже, чем она могла даже подумать. И Макс предугадывал, что она никогда не задумается об этом. Его состояние ее мало интересовало, пока ей не приходили звонки из школы, что от него уже третий день ни слуху ни духу. Рома также не получал от него сообщения или звонков и, обеспокоенный, пришел раньше, чем его мать могла ему позвонить.       Максим лежал, завернувшись в кокон из одеяла, и тихо посапывал. На часах было уже четыре часа вечера, и Рома аккуратно присел рядом, думая, нужно его будить или зайти попозже. Рома едва коснулся его щеки пальцами, как тот чертыхнулся, разлепляя уставшие глаза, и ударился о стену головой. Раздался короткий вой.       — Боже, Макс, прости, я не хотел! — Рома сразу же взял его лицо в руки и уставился тому в глаза. Глубокие, как черные дыры, и такие же безжизненные.       — Зачем пришел? — Максим принял сидячее положение, отодвигая от себя парня.       — Ты не отвечал на наши с Оксаной сообщения уже три дня, мы обеспокоены. Я.. — Рома поник лицом, — я волнуюсь за тебя.       — Хах, да я просто хотел прогулять школу, ничего такого! — Макс смеется кривовато и сипло.       — Твоя мама сказала, что ты даже ничего почти не ел, кроме всяких закусок, — брови Ромы сдвинулись к переносице, что предвещало тучи и много ненужных Максиму советов. Он устал.       — Солнце, — Макс пододвигается ближе и целует его в губы. Медленно отстраняется и снова устанавливает зрительный контакт. — Я приду завтра, хорошо? Я буду полон сил и энергии, а сейчас я хочу поспать.       Он снова завалился на кровать, а Рома начал рассматривать комнату впотьмах: на кресле валялась грязная одежда, под ногами были обертки от конфет и кое-где банановые шкурки, а грязные носки валялись около шкафа. Рома молчал, закрывая глаза, потом вновь открывая и осматривая этот сущий ад. Мать бы его за такое прибила.       — Макс, тебе помочь прибраться? — теперь он на него не смотрит, взгляд бросается только на беспорядок и умирающие на подоконнике цветы.       Максим смотрит в потолок и отчего-то у него текут слезы и дергаются губы. Он резко закрывается подушкой, чтобы его парень ничего не заметил. Ему слишком стыдно, а еще страшно, что Рома его возненавидит.       — Я сам справлюсь, — приглушенный голос отдает хрипотцой, такой, как если бы человек долго сдерживал слезы. Болезненный ком в горле просто не дает нормально говорить.       Рома оборачивается на него, на эту треклятую подушку и дрожащее тело. Он поджимает губы, выдыхает и молча закрывает дверь в комнату, чтобы мать не смогла зайти.       — Ты можешь поплакать, хорошо? Давай я тебя обниму? — он садится обратно на край кровати, не настаивая ни на одном из своих действий.       Его сердце колет от вида своего парня, который даже не может позаботиться о себе. Он хотел бы сказать, что так бывает редко, но за последний год прогулы Макса участились. Он все больше пропадал на пьянках, курил за гаражами с одноклассниками, Макс его избегал. Нет, конечно, иногда они ходили вместе на вписки, но после ночевки у Ильича он отказывался идти с Ромой куда-то. И последний знал, что не из-за того, что он его не любит и не хочет его видеть. Знал, что не хочет, чтобы с Ромой случилось хоть что-то; не хочет, чтобы он хоть на секунду увидел ту сторону Макса, которую он не хотел ему показывать до последнего.       Они молчали. Максим рвано дышал в подушку, Рома сидел рядом, смотря на свои руки, сплетенные в замок. Рома не знал, что ему делать, так что старался не делать как минимум то, на что не соглашались и чего не просили, поэтому он продолжал выжигать глазами пол, сдерживая нарастающую тревогу.       Макс все-таки отодвинул подушку, утер лицо предплечьем и сел напротив Ромы, утыкаясь спиной в каркас кровати.       — Ты не уйдешь, верно?       — Если ты хочешь, я уйду, — Рома с осторожностью повернулся к нему, выкидывая из своего воображения, что на него будут смотреть с ненавистью.       Но он увидел лишь очень подавленный взгляд. Заплаканное лицо в темноте разглядеть нелегко, но Рома точно знал, что все капилляры в его глазах давно полопались. Он подсел ближе и нежно коснулся его руки проводя по ней до пальцев и сплетая их со своими.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, но и видеть меня в таком состоянии тебе совсем не нужно, — его взгляд отправился в потолок, совершенно отрицая желание смотреть в приглушенный тьмой свет глаз Ромы.       — Я должен видеть тебя любым. Я хочу видеть тебя любым. Я люблю тебя, помнишь? — он сжимает его руку еще сильнее. — Мы говорили с Оксаной и думаем, что тебе стоит показаться психиатру.       Максим внезапно смеется, и у Ромы идут со страху мурашки.       — Психиатр? мне? Да ну, чушь собачья. Я просто лентяй и тупица, вы же это знаете.       Он отмахивается от этой идеи и заодно от Ромы. Лицо Макса все кривится и кривится.       — Ты хочешь, чтобы мы расстались?       Этот вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Хотя, враки, ясным оно никогда не было.       Теперь Максим серьезно смотрел на того, кто отвернулся в сторону и склонил голову к свободной руке. Слова не формировались во рту, Максим не мог поймать даже единую мысль, чтобы преобразовать ее в слова. Пальцы Ромы больше не держали его руку. И он, со вздохом, встал, подбирая свой портфель за лямку.       — Прости, тебе правда нужно отдохнуть. Не думай много о моих словах. Я просто тоже устал, но все еще люблю тебя.       Он вышел, негромко закрыв дверь. Поулыбался его матери, посмеялся, сказал, что завтра тот уже будет в школе и громко хлопнул входной дверью.       В Макса попала молния. Он упал на пол, едва дыша, и слезы катились ручьями, он хотел разорвать себя на части и больше не существовать. Спасая кого-то от себя и других, он ранил того, за кого хочет умереть, за которого всегда готов подраться, ради которого он ляжет под поезд, если от этого будет зависеть его жизнь. Оксана была его лучшей подругой, но Рома был солнцем в его ужасной, грязной жизни. Руки исцарапаны в кровь в попытке не кричать. Костяшки избиты об пол, слова матери проигнорированы. Макс трясущимися руками тянется к телефону и ищет в контакте его номер. Его и только его. Его имя записано обычно, но Максиму не надо добавлять никаких смайликов, чтобы знать, что он любит его. Он звонит. Нетерпеливо кусает губу и раздирает заусенцы. Гудки длятся как несколько прожитых жизней. В одной из них Макс уже, безусловно, мертв, но в этой он слышит родной голос.       — «Да, что случилось?». — «Подожди меня у нашей курилки. Я сейчас спущусь». — «Макс, я уже достаточно далеко отошел и...». — «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста—». —«Хорошо, я сейчас буду».       Рома смаргивает слезы с век. Он сам успел расплакаться, понимая, что просто играл на его чувствах, потому что боится, что все к этому придет. Что если они на этом остановятся? что если перестанут общаться насовсем? не встретят вместе старость? Рома не мог выдержать этого знания неопределенности. И будучи рядом с домом, все же развернулся и пошел обратно. За закуток с каменной стеной, отстроенной непонятно для кого и зачем. Он был достоянием их района, он был их личным с Максом местом. За пятнадцать минут он уже добрался до места и рассматривал обшарпанную стену. Побелка давно посерела от дыма, где-то маркерами написаны имена, где-то они выскоблены, кто-то решил послать кого-то «нахуй», может, все человечество сразу. Рома пропадает в бесчисленном количестве мыслей, пока его не трогают за плечо. Он тут же разворачивается и попадает в крепкие объятия.       — Макс, — Рома удивленно обнимает его в ответ. — Все хорошо, прости, за тот вопрос, я сам был не в себе...       — Я люблю тебя, — он сжимал его так сильно, насколько мог, и Рома даже хрипел, — я люблю тебя так, как никогда никого не любил, и я не хочу отпускать тебя, я не хочу, чтобы мы перестали видеть друг друга, я хочу быть с тобой, даже когда ты пойдешь в институт в этом году.       Он говорил все на одном дыхании, громко, срывая голос. И после отпустил Рому, вытирая глаза и доставая сигареты.       — Будешь? — Макс шмыгнул носом, протягивая ему целую пачку.       Рома, ошарашенный, только сейчас перевел на нее взгляд.       — Да, буду.       Они вместе затягиваются дымом, проникающий в их глаза, заставляющий их щипать больно после слез.       — Я думаю, мне правда надо сходить к психиатру, раз вы так говорите, — Макс смотрел на покрытые грязью кроссовки. — Вы замечаете больше, чем я. Мне надо к вам больше прислушиваться.       Новая затяжка, и дым выходит через сдавленные зубы.       — Ты не обязан, мы просто волнуемся, — Рома постепенно выдыхал яд, а потом затягивался по новой.       — Мне бы на это еще мать уговорить. Я для нее всегда просто бездельник, который ничего не добьется в жизни, — Макс выпустил струю и облокотился спиной о стенку.       — Я поговорю с ней. Почему-то мне она доверяет больше, — Рома грустно усмехается. — Мне жаль.       — Чего уж там, я привык, — Максим всматривался в предвечерние облака. Гадал, какой будет его жизнь через два года. И так и не смог ничего придумать.       — Ты же завтра все-таки придешь? — Рома вновь пытается выискать в его глазах ответ, а они прячутся в облаках и голубом небе.       — Да, я же пообещал тебе. Да и матери ты сказал, так что... У меня нет выбора ровным счетом никакого.       Он посмеялся обнадеживающе. Рома не сводил с него глаз до тех пор, пока они не встретились ими вновь.       — Прости меня. Я вечно все довожу до накала.       — И ты меня прости. Иногда я без понятия, что мне делать и говорить.       Макс вбирает его лицо в свои руки и оглаживает их пальцами. Роме приходится наклониться, чтобы они поцеловались. Дольше, чем обычно. Дольше, чем нужно делать это на улице, пока тьма не поглотила все.