Смертельное оружие

Красный! Красный! От этого сигнала должны подниматься дыбом волоски на руках, и адреналин должен разрывать вены. Когда-то так и было. Когда-то от звука этого механического голоса, бесстрастно озвучивающего уровень опасности, внутри все сжималось, словно стараясь занимать поменьше места, дать пространства легким и мышцам. А теперь… А теперь Эйджиро привычно широким шагом идет по длинному коридору минус четвертого этажа. Будь уровень угрозы желтым или белым, ему не пришлось бы спускаться сюда. Но «красный». И ему не нужно команды от координатора. Он знает, с кем он работает над такого рода проблемами. Пять криокамер. Четыре из них пусты — у оружия кончился срок годности. Пятая шипит, выпуская пары жидкого азота, и ее карбоновое стекло постепенно становится прозрачным. Эйджиро ненавидит этот момент. Это ему сейчас за тридцать. Его лицо и тело носят достаточно отметок, подчеркивающих опасность профессии героя. Его прическа уже не похожа на ту юношескую гриву, которую приходилось долго укладывать гелем по утрам — все куда проще и практичнее. Эйджиро изменился. А Кацуки нет. Спит сейчас в своем ледяном царстве, такой же, как и десять лет назад. Его волосы взъерошены и торчат острыми ледышками в разные стороны. Глаза еще закрыты, и черная маска кажется бархатной на фоне фарфоровой кожи, совсем белой без солнца. Черты его лица все такие же правильные, и с закрытыми глазами он кажется спокойным и беззащитным. Обманчивое впечатление. Специальная система вентиляции испаряет лишнюю влагу с кожи Кацуки до того, как она успеет собраться каплями, и Эйджиро просто наблюдает, как исчезает мертвенно-кипенный оттенок с его щек, сменяясь живым, персиковым тоном. Почти видит, как по катетерам в вены запускается живительный состав витаминов, антикоагулянтов и еще чего-то непроизносимого, но нужного, чтобы запустить все жизненные механизмы. Эйджиро смотрит на руки Кацуки. На мелкие шрамы на пальцах, на крепкие костяшки, на аккуратные округлые ногти. На безымянном пальце правой руки ноготь короче, почти срезан под мясо — Кацуки сломал его на прошлой миссии. Сколько времени прошло с нее? Год? Два года? Эйджиро старается не считать. На ладонях проступают прозрачные капли нитроглицерина, с которыми не может справиться система вентиляции. Эйджиро ловит свою ласковую усмешку и заставляет себя стереть ее со своего лица. Еще сам не проснулся, а причуда уже работает. Еще даже глаз не открыл, а уже в боевой готовности. Несносный. Крышка камеры открывается с шипением. Эйджиро ждет. Пищит таймер. Десять секунд. Прямая, четкая линия подбородка. Эйджиро до сих пор кажется, что на ней есть отпечаток ладони — в академии Кацуки все время сидел за партой подперев голову рукой. Девять секунд. Короткие рукава геройского костюма плотно облегают бицепсы. Дурацкий закон о проценте обнаженного тела, загнавший их обоих в рамки. Восемь секунд. Длинные светлые ресницы кажутся чуть влажными из-за разморозки. Разве у парней они должны быть такими? Все девчонки UA обзавидовались за три года их совместного обучения. Семь секунд. А губы все равно потрескавшиеся, никакая криокамера не спасает. Все потому что в бою Кацуки слишком часто их закусывает. Шесть секунд. Браслет на левом запястье моргает синим. Ревитализация идет по плану, гидратация в норме. Эйджиро делает глубокий вдох. Улыбаться. Кацуки не любит, когда его встречают в унынии. Пять секунд. А как встречать его в радости? Эта встреча может быть последней. Никто не знает точно, когда закончатся резервы организма и когда причуда выйдет из-под контроля. Никто знает, чем закончится эта миссия. Четыре. Эйджиро быстро хлопает себя ладонями по лицу. Сколько всего пропустил Кацуки за эти годы. Половины их выпуска уже нет в живых. Кто погиб в бою, кого уничтожила чересчур развитая причуда. Иида, Джиро, Яойорозу, Кода, Каминари, Тодороки, Мидория… Три. Они не будут говорить об этом. Никогда не говорят. Потому что у Бакуго ровно пять минут для того, чтобы вступить в бой, и ровно три после его окончания, чтобы вернуться в статичное состояние, в котором он перестанет быть опасен сам для себя. Две. Эйджиро улыбается. Он с усмешкой и болью вспоминает последний их совместный боевой вылет, где Кацуки ляпнул глупое «А ты теперь матерый. Даже нравишься мне», а Эйджиро сделал вид, что не понял. Не потому что не услышал или не знал, что ответить. А потому что неуклюже любить в ответ у него нет ни сил, ни времени. Легко встречать из криосна бездушное смертельное оружие. Это как ядерная ракета, которую готовят к запуску только когда все совсем плохо. Никто не любит ракеты. Никто не хочет обнимать их, прижимать к своей груди, гладить и целовать, забирая боль, обрабатывая раны и твердя, что завтра все будет в порядке. Никто не плачет, когда отправляет их в последний путь. Одна. Эйджиро улыбается. Следующего раза не будет. Сердце Кацуки еще не начало биться, а капель нитроглицерина на пальцах уже достаточно для хорошей такой гаубицы. Нитроглицерин отравляет его. Они не успеют вернуться. — Красный бунтарь, доложите обстановку, — звучит в наушнике. — Две минуты до выхода на позиции, — потому что пять Кацуки не продержится. — Передайте точные координаты цели. Пищит таймер. Громко и четко пищит электростимулятор, запуская сердце, и через мгновение Кацуки вдыхает сухой, очищенный воздух хранилища. Пшеничные ресницы вздрагивают, взлетают вверх и красные глаза мгновенно находят Эйджиро. — Здорово! — Кацуки выдает свою коронную кривую усмешку. Он садится, вытирает руки об штаны и насмешливо вздергивает подбородок. — Стареешь, сволота рыжая. Эйджиро лишь протягивает ладонь, и приветствуя, и приглашая подняться. Он улыбается в ответ, дурашливо и дружески, как в UA, запрещая себе любые другие оттенки эмоций в уголках губ. Никто не любит ракеты. Никто не скучает по их красным хвостам, по дымному следу и сладковатому, химическому аромату сгорающего топлива. Никому не приходит в голову оплакивать запущенные точно в цель боеголовки. Эйджиро не станет исключением и просто нажмет на кнопку пуска. В последний раз.