(not) Mutual Feelings

      Отшельник шёл за юношей по пятам, словно вокруг не было никого другого. Степенные приглушённые шаги раздавались совсем близко, заставляя сердце бешено колотиться от страха. От гнетущей ауры, исходившей от охотника и свинцовым туманом разливающейся по церкви и кладбищу, становилось тошно. От быстрого бега дыхание сбилось, руки дрожали от напряжения, а голова раскалывалась от накатывавших смутных воспоминаний. Оставалось, спрятавшись, переводить дух. Но долго так не просидишь: рано или поздно тебя найдут. Особенно, если ищут конкретно тебя.       Поэтому не оставалось ничего другого, как выйти из уютного укрытия и…              – М-мистер Лоренц! – унять дрожь в голосе, как и в коленках, не удавалось. Но Лука Бальса всё-таки возник перед Альвой, в лёгком удивлении приподнявшим брови, и вызывающе оглядывал охотника. Альва Лоренц не был похож на живого человека: кожа бледнее обычного с сероватым оттенком, янтарно-золотистые глаза без зрачков и чёрной склерой – они всегда были такими яркими? – и шрамы от ожогов на левой стороне лица и забинтованной шее – при взгляде на них молоточком по голове всё сильнее стучала боль.              Лоренц несильно стукнул посохом по земле, пустив красные искры. Прищурил глаза и наклонил голову:              – Лука… – прохрипел тихий, ровный голос, в котором, не скрываясь, звучала бесконечная тоска, а холодный блеск – уже – мёртвых глаз потеплел.              Мужчина и юноша – некогда наставник и ученик – стояли друг против друга. Один – спокойный, почти равнодушный на вид, хотя в душе, погрузившейся во тьму, колючей паутиной расползались сожаления и горечь. Второй – взволнованный и напуганный. Юноша сжимал и разжимал ладони в кулаки и закусывал нижнюю губу почти до крови, несмотря на решительный взгляд, упрямо направленный на охотника. Лука всегда был не сдержан. И сейчас он не мог полностью скрыть огромной волной нахлынувшие эмоции. Внутри всё клокотало от гнева, но понять – вспомнить – причину не удавалось: всплывали какие-то размытые бумаги, чертежи, письма и книги – и в голове петардой вновь разрывалась боль. Внутри всё плясало от радости: великий учёный, наставник, его наставник вновь стоял прямо перед ним живой – почти – и вновь невозмутимым тихим голосом произносил его имя. Внутри всё натянулось в дрожащую, готовую вот-вот лопнуть струну от страха: кем бы Альва Лоренц не был в прошлой жизни, сейчас он Отшельник, оживший мертвец, чудовище, чьей единственной целью было ловить таких же, как и сам Лука, обитателей поместья.              Мужчина и юноша – некогда наставник и ученик – не сводили друг с друга изучающего взгляда. Вдалеке всполошились и закаркали вороны. Наперебой шумели работающие машинки и трещал скачущий между ними ток.              Лука, не выдержав напряжения, быстрыми шагами приблизился к Альве, звеня цепью на груди. Бальса, глядя прямо в сверкающие золотистые глаза и выдавив из себя кривую ухмылку, спрятал в объёмной потрёпанной перчатке тонкое запястье – интересно, а пальцы ледяные как раньше или ещё холоднее?..              – Что ты делаешь? – строго спросил Альва. Казалось, он, как в былые времена, хотел уже отчитать непоседливого ученика. Однако отдёрнуть руку он даже не попытался. Лука подмигнул полуприкрытым глазом и аккуратно провёл по чужой ладони, отмечая, что перчатки действительно нужно было бы снять.              Так и не ответив на вопрос, Бальса нервно – и правда, что он делает? – засмеялся, демонстрируя острый клычок, а затем резко отпустил руку Отшельника и, слегка повернувшись, начал отрывистыми движениями стягивать рабочие перчатки. Лоренц же недоумённо рассматривал своего бывшего ученика, следя за каждым его движением и погружаясь в задумчивость.              Лука никогда не следил за осанкой, тем более в порыве изобретательской мысли. И ныне сгорбленная спина была обтянута полосатой тюремной робой – где-то в голове мелькнули всполохи пожара, а каштановые волосы – как и раньше – взъерошены. Наверное, Альве Лоренцу как великому учёному, погружаясь во тьму, нужно было жалеть о тех изобретениях, которые он так и не смог создать, но нет. Когда тьма обволакивала его, мужчина скорбел по радостному блеску в глазах его ученика, по заразительному звонкому смеху и по этим мягким волосам, обычно собранным в растрёпанный хвостик – всё, что так сильно, до боли в груди напоминало другого человека.              – Ледяная… У Вас всегда были холодные руки. – Бальса откинул перчатки куда-то в кусты, а затем прикоснулся своими тощими мозолистыми пальцами к чужой бледной руке, вырывая Лоренца из потока мыслей. Альва, приподняв в небольшом удивлении одну бровь, слегка, лишь крохотным поднятием уголков губ улыбнулся, что заставило Луку звонко рассмеяться, широко улыбаясь и прикрывая глаза. Казалось, весь страх улетучился, хотя сердце продолжало часто-часто стучать, стремясь вырваться из груди, а в голове шумело.                    Юноша молча подошёл почти вплотную к мужчине и приподнялся на цыпочки. Лоренц был слишком высок: даже стоя на носочках, Лука не дотягивался до чужого лица.              – Что ты пытаешься сделать?              – Ммм, поцеловать Вас? – в сознании замелькали сцены из прошлого, вызывающие волну приятных мурашек на коже.              Альва Лоренц, изящный и утонченный, сосредоточенно чертит, не замечая, как за ним наблюдает Лука. Тонкие пальцы аккуратно держат карандаш, а свободной рукой мужчина поправляет длинные светлые волосы.              Альва Лоренц возвышается над Лукой. Взгляд печальный и недовольный. Руки сложены на груди. Пальцы нервно перебирают светлые пряди аккуратного хвоста.              Альва Лоренц растягивает губы в широкой улыбке и смеётся. Смотрит потеплевшим взглядом, бледными пальцами ерошит и без того лохматые волосы довольного ученика.              Отшельник молчал, задумавшись о чём-то, а затем медленно наклонился, заглядывая своими насквозь пронизывающими янтарными глазами в заискрившиеся баловством карие, и коснулся своими губами губ Луки. Тонкие и потемневшие губы Альвы были холодны, а язык, протолкнувшийся – без сопротивления – в рот юноши, лишь немногим теплее. Мистер Лоренц, несмотря на всю свою отрешённость от людских страстей, всё же был сведущ в поцелуях – и в принципе плотских утехах. Лука это знал и помнил.              Сквозь замочную скважину хорошо видно, и Лука, затаив дыхание, наблюдает. Полностью обнажённый Альва Лоренц, слегка изогнувшись в спине, сидит на чужих бёдрах. Румянец покрывает обычно бледные – почти мертвецки бледные – щёки, уши и даже сползает на шею и плечи. Белые волосы растрепаны и откинуты назад. Грудь тяжело вздымается – от частого дыхания, от близости, от возбуждения, от быстрых движений вверх-вниз на чужой плоти. Пульсирующий член едва ли не касается плоского живота, а чужие мозолистые руки крепко сжимают тощие бёдра. Одна бледная рука лежит на груди любовника, также вздымающейся в бешенном темпе, а вторая упирается в кровать, до побелевших костяшек стискивая белую простынь.       – Не сдерживайся, – хрипит отцовский голос.       – Но твой сын… – выдавливает из себя Альва, не прерывая движений.       – Он уже должен спать, да ещё и в другом крыле, – одна рука сползает с бедра и касается сочащейся головки, вырывая из Лоренца громкий стон.       – Герман!.. – голос срывается, пытается отчитать, а в глазах – бесконечная нежность, любовь и страсть.       В груди юного Луки что-то щемит, а по телу разливается нестерпимый жар, заставляя бежать от увиденного – столь прекрасного и столь отвратительного одновременно.              Лоренц разорвал поцелуй, наблюдая как раскрасневшийся от хаотичных и резких движений чужого прохладного языка в разгоряченном рту Лука переводил дух.       – Теперь ты доволен?       – Неа, – Бальса встряхнул лохматой головой и посмотрел на Альву: в его – совершенно невинном – взгляде плясали озорные искорки. Сам юноша уже вплотную притиснулся к Лоренцу, заставляя того врезаться спиной в полуразвалившуюся, потрескавшуюся стену.       – Что тебе стукнуло в голову? – Альва наклонил голову в немом интересе, аккуратно отставив посох.       – Ммм, может, эксперименты с электричеством не прошли даром? – Лука, заметив движение наставника, ухмыльнулся и осторожно прикоснулся к талии Лоренца, поглаживая и следя за реакцией. Мужчина с любопытством наблюдал за действиями бывшего ученика, который всё такими же медленными движениями ладоней вёл от талии к паху. На измождённом, но довольном лице Бальсы растёкся лёгкий румянец, мертвенно – буквально – бледное лицо Альвы выражало лишь безмерную усталость и небольшой интерес. Отшельник знал: он не сможет испытывать те же ощущения, что и раньше, при жизни. Но при взгляде на каштановую взлохмаченную макушку, на озорной блеск в глазах и нервную ухмылку, давно не бьющееся сердце часто-часто стучало, болью отозвалось, и щемящее чувство тоской разливалось в груди – слишком, чересчур похож – и не хотелось, совершенно не хотелось останавливаться.       Лука немного трясущимися от волнения и возбуждения – как давно и как сильно он этого желал! – поглаживал пах сквозь чёрные строгие брюки и касался напряжённого живота, приподнимая жилет и рубашку, не отрывая взгляда от золотых глаз наставника.       Бальса ухмыльнулся и облизнул раскрасневшиеся губы, заметив, как ровное дыхание Альвы на мгновение сбилось, когда пальцы коснулись шрамов. Юноша, прищурив карие глаза и растягивая губы в довольной ухмылке, стал водить по шрамам на плоском животе, повторяя их узоры и восхищённо вздыхая, слыша сбившееся – уже окончательно – дыхание Отшельника, по телу которого будто проходил – до странного приятный – разряд электричества при каждом чужом прикосновении к старым ожогам.       Лука, пристально глядя в янтарные глаза, наклонил голову в немом вопросе и прильнул губами к выпуклости на брюках, а, восприняв судорожный вздох за согласие, спеша и дрожа, принялся расстегивать брюки. Приспустив их, юноша сразу приник губами к полувставшему члену, провёл языком по яичкам и стволу и вобрал в рот, ощущая, как плоть медленно наливалась кровью, а бледные пальцы лихорадочно впутывались во встрёпанные волосы, мягко касаясь головы. Бальса аккуратно, стараясь не задеть зубами, обхватил губами твердеющую плоть и на пробу, также неторопливо и осторожно двинулся вперёд, а потом назад, проводя языком по головке и выступающим венам. Еле слышимое сбивчивое дыхание подстёгивало продолжать, и Лука снова взял глубже, не забывая дышать носом, втягивая аромат чужого тела, отдающего чем-то металлическим, прелой листвой и сырой землёй. Он хаотично водил языком – по уздечке, по расщелине, по стволу, старательно смачивая слюной для удобства. Он не мог вобрать член полностью – горло сжималось, не пропуская, поэтому Бальса перехватил основание пальцами и начал двигать ими, попадая в ритм движений растянутых губ. Пальцы другой руки, поглаживая шрамы, спустились ниже, к яичкам, мягко обхватывая их, перекатывая в ладони.       Тяжело дыша, забывая иногда делать вдох, моментами давясь своей слюной вперемешку с выступающей смазкой, Лука самозабвенно пытался доставить удовольствие бывшему наставнику, не обращая внимания на тяжесть в собственном паху. Юноша то сосредоточенно следил за своими движениями, подаваясь на ласку аристократичных пальцев, продолжающих перебирать его волосы, то поплывшим от восторга и похоти взглядом старался разглядеть в нечитаемом взоре янтарных глаз одобрение. Где-то в груди праздничным фейерверком взрывался искреннее ликование – почти детское, словно от давно желанной и наконец-то полученной игрушки, а в голове туманилось от животного желания обладать. Слепое обожание, приглушенное чувство вины, подлинное восхищение, горечь предательства и отчаянное вожделение – всё смешалось в единый поток чувств, сводящих с ума, заставляя всё быстрее насаживаться ртом на чужой член – насколько позволяли умения – и сжимать тощие угловатые бёдра, помогая себе удержаться.       Альва не останавливал юношу, не давил, просто – плыл по течению давно забытых ощущений, хотя пару раз и качнул бёдрами вперёд, проталкивая плоть чуть глубже, чем делал это сам Лука, и ощущая вибрацию голосовых связок, когда Бальса то ли недовольно ворчал, то ли удовлетворённо урчал. Лоренц наблюдал, как его бледные пальцы контрастируют с каштановыми прядями, как припухшие и покрасневшие губы обхватывали его член и скрывали в тёплой – жаркой, живой – глубине чужого рта, как сквозь масленую дымку в карих глазах пробивался мальчишеский восторженный блеск. Вкупе с разливающимся по телу, по шрамам и концентрирующимся внизу жаром, хоть и не таким острым как когда-то – при жизни – давно, открывающийся вид на разгоряченного молодого человека, смотрящего так невинно-похотливо, вырывал непроизвольные вздохи, почти стоны, которые Отшельник пытался заглушить, прижимая сжатую в кулак ладонь свободной руки к сухим потрескавшимся губам. Наиболее глубокие и внезапно резкие движения заставляли возбуждение всё сильнее завязываться в тягучий плотный клубок жара, мурашками и дрожью пробежавшись по всему телу, а в затянутой маревом плотских ощущений голове оседая проблесками старых воспоминаний. И Альва, не удержавшись, закрыл глаза, сосредоточившись лишь на образах и ощущениях, которые ему так любезно предоставляет тело и разум.              Левая рука до побелевших костяшек сжимает красное дерево изножья кровати в попытках удержаться на ватных – от предвкушения – ногах. Пальцы правой руки нежно гладят щёку стоящего на коленях мужчины, тянувшегося к незамысловатой ласке и жмурящегося от довольства.       – Эй, не делай такой вид, будто я тебя мучаю, – смеётся Герман, хитро прищурив один глаз и оглядывая полностью обнажённого и смущённого Лоренца. Альва в недовольстве сдвигает брови и ворчливо хрипит:       – Это и есть мучение, если ты не собираешься ничего дела-а-а… – и переходит на глухой протяжный стон, когда Бальса резко вбирает в рот тонкий длинный член наполовину, плотно обхватывая плоть губами и языком. Пальцы Альвы ещё крепче впиваются в волосы и в дерево, а сам мужчина с силой закусывает нижнюю губу, чтобы приглушить рвущиеся наружу стоны, особенно в тот момент, когда Герман начинает медленно двигаться, одной рукой удерживая Лоренца за бедро, а другой рукой поглаживая, чуть сжимая мошонку. Бальса ускоряет движения, изредка посмеивается и мычит, пуская приятную вибрацию по возбуждённой плоти, от чего Альва чувствует себя растекающейся лужицей исступлённого жара – на ногах он стоит только благодаря тому, что ягодицы упираются на изножье, а Герман удерживает его за бедро. Лоренц мысленно ругает себя за чрезмерную чувствительность – ведь это только прелюдия к ночи! – но ничего не может – не хочет – сделать с желанием и толкается навстречу горячему рту, стараясь попасть в ритм движений партнёра. А Бальса лишь похотливо ухмыляется и издевательски шепчет пошлые – похабные – комплименты, когда выпускает член изо рта, чтобы восполнить воздух в лёгких.       – Г-Герман, я… Сейчас… – Альва, дрожа всем телом от накатывающего удовольствия, пытается оттянуть мужчину, но тот лишь мотает головой, насаживаясь до упора на пульсирующую плоть, и громко сглатывает, когда липкое семя попадает в рот. Облизывает припухшие губы, довольно щурит покрасневшие глаза, будто кот, объевшийся сметаны, поднимает расслабленного Лоренца за бёдра и аккуратно целует его в губы. Альва в ответ закидывает свои длинные руки на чужую шею и лениво отвечает на поцелуй.              Лука с пошлым звуком высвободил затвердевший член изо рта, облизываясь и хмурясь. Недолго подумав, он переместил пальцы с бедра, на которых остались еле видимые следы от крепкой хватки, к ягодицам, ближе к плотно сжатому колечку мышц. Бальса аккуратно обвёл его, не сводив помутневшего взгляда от лица Отшельника – слегка покрасневшего и расслабленного. Лоренц приоткрыл глаза, с неохотой отрываясь от накативших образов прошлого, и шумно выдохнул, почувствовав, как мозолистый палец неглубоко и осторожно протолкнулся внутрь, а влажный язык коснулся мошонки. Короткие обломанные ногти проскребли по каменной стене, когда палец в тесном проходе начал двигаться: толкался глубже в попытках найти чувствительное место; выводил круги, стараясь растянуть. Одновременно с этим Лука водил языком по проступающим венкам на члене, облизывал яички и вёл дальше, пытаясь дотянуться до разрабатываемых мышц. Лоренц подрагивающей от всё сильнее разжигавшегося возбуждения рукой схватился за каштановые волосы и, не рассчитав, с силой дёрнул назад, от чего юноша зашипел, показывая язык и бросая недовольно-виноватые взгляды на Отшельника из-под спадающей и взлохмаченной чёлки.       – Подожди. Так будет неудобно, – тяжело дыша, глухо проговорил, почти прошептал Альва, слегка качая головой. Не дожидаясь реакции на свои слова, мужчина медленно, бессознательно покачивая оголёнными бёдрами, развернулся и наклонился, отставляя зад и упираясь руками на стену. Он жестом указал Луке, завороженно наблюдавшему за изменением позы бывшего наставника, продолжать и словил себя на мысли, что раньше ещё в самом начале фантасмагоричных действий потонул бы в смущении, но нет – в задурманенном – волнами накатывающим возбуждением и откровенными воспоминаниями – сознании осталось лишь смутное, почти неосознанное стремление прочувствовать все те же ощущения, что он испытывал в прошлой – до смерти – жизни. А осторожные и ласковые пальцы, аккуратно кружащие вокруг ануса, и влажный и горячий язык, с пошлым чавканьем проталкивающийся внутрь, снова уносили обратно в далёкие, давно похороненные вместе с Альвой Лоренцем сцены из минувшего.              Альва звонко вскрикивает, когда чужие зубы с силой, почти до крови сжимаются на чувствительной коже ягодицы, а затем раздаётся упругий шлепок по этой же многострадальной ягодице и тихий смешок Германа. Лоренц приглушённо ворчит, зарываясь лицом в подушку и простыни и искоса глядя себе за спину на нахального партнёра. Бальса же улыбается – лыбится – и наклоняется ниже, к столь привлекательно выставленной заднице. Он обхватывает небольшие упругие ягодицы, разминая и оттягивая их в стороны, чтобы открыть вид на сжатый анус. Альва замирает в предвкушении, недоумённо смотря на Германа, и даже приподнимается на локтях, но грубая рука, отпустив одну из ягодиц, надавливает на спину, на место между острыми лопатками, призывая лечь обратно, и мужчина нехотя прислушивается молчаливой просьбе-приказу.       – Альва, я не сделаю ничего, что тебе навредит или будет неприятно, – бархатно мурлычит Бальса и мягко проводит ладонью по выпирающим позвонкам, возвращая руку с лёгким шлепком на ягодицу. А затем по всему телу Лоренца проходит подобная электрическому разряду дрожь – от дразнящих действий любовника и от осознания, собственно, самих этих действий, когда чувствует – помимо обжигающего дыхания на чувствительной коже, как вместе с большим пальцем внутрь проталкивается нечто небольшое, мокрое и тёплое – чужой проворный язык.       – Что… Ты!.. – голос Альвы срывается на протяжные стоны и всхлипы, а всё тело подкидывает на кровати, но руки ещё крепче сжимают – ягодицы, бёдра, бока – и подтягивают ближе, ещё ближе к телу Бальсы.       – Расслабься, – наклонившись, мужчина шепчет на ухо, слегка покусывая мочку, и возвращается к слегка пульсирующему колечку мышц, не забывая оставить на бледной спине дорожку из лёгких успокаивающих поцелуев. Бальса снова приникает губами к анусу, проталкивая язык. Движения ловкого языка становятся такими интенсивными, что Лоренцу начинает казаться, будто его хотят съесть – буквально. Мужчина стонет в подушку, неосознанно выгибает спину, подставляя зад под такое приятное и неожиданное вылизывание, а трепет удовольствия доходит аж до предательски подрагивающих кончиков пальцев. Руки тянутся к влажному от выделяющегося предъэкулянта члену, мажущего по плоскому животу, но их перехватывают на полпути и вжимают в давно смятые простыни. Лоренц снова глухо ругается, шумно втягивает воздух и дразняще двигает бёдрами, проходясь по чужому паху и ощущая сквозь ткань брюк возбуждённую плоть. Герман громко выдыхает и чертыхается, а затем – в отместку – оставляет укус на изящной шее. Одна рука крепко – ещё крепче – сжимает бедро – наверняка останутся синяки – и проникает в анус сразу двумя пальцами – глубоко, дотягиваясь до простаты, от чего ноги Лоренца уже начинают разъезжаться, а сам мужчина стонет громче и протяжнее, даже не стараясь заглушить их подушкой. Бальса шепчет пошлости на ухо, ускоряет поступательные движения пальцев, каждый раз при проникновении касаясь чувствительного местечка, а Альва, раскрасневшийся, тяжело дышавший, извивается от удовольствия и хрипит:       – Я… Сейчас… – на что Герман резко перехватывает свободной рукой член у основания, вынимает пальцы с пошло громким хлюпаньем, почти невесомо ударяя по соблазнительно выпяченной заднице, и многообещающе шепчет хриплым басом:       – Неа, ещё рано, Альва.              Отшельник выплыл из воспоминаний, когда перестал чувствовать внутри себя что-либо чужое и услышал за спиной шорох одежды: молодой Бальса, уже неспособный терпеть собственное желание, резко-нервными движениями избавлялся от одежды – джинс и белья. Юноша ощущал себя так, будто был во сне – нереальном и до ужаса приятном. Он словно опьянённый расслабленно и нежно схватил мистера Лоренца за бёдра, притягивая его ближе к себе, и сам придвинулся так, чтобы болезненно затвердевший член угодил в ложбинку между ягодицами.       – Мистер Лоренц, – Лука вытянулся настолько, насколько ему позволял рост, чтобы максимально приблизиться к мужчине, но так и не смог дотянуться даже до шеи, перевязанной сероватыми, почти сливающимися с мертвецки бледной кожей бинтами. – Могу ли я?..       – Да, – ответ прозвучал мгновенно. Альва обернулся, поплывшим взглядом янтарных глаз окинув бывшего ученика. Разомлевший Бальса, вспотевший, тяжело дышащий и покрасневший до кончиков ушей и ключиц, выглядывающих из-под ворота робы и белых бинтов, тихо – почти истерически – засмеялся. Глядя на такого довольного, чрезмерно счастливого и восторженного Луку, Отшельник испытывал чувство вины: не его прикосновения хотелось ощущать, хуже – хотелось, чтобы на месте улыбающегося и взъерошенного юноши стоял его отец – ухмыляющийся, не менее растрёпанный и живой. Выдохнув, Лоренц плавно двигает тазом, напоминая забывшемуся Бальсе о том, что тот собирался сделать. Возбуждение, хоть и не такое сильное и острое, как при жизни, всё равно накатывало и приятным жаром распространялось по телу, собираясь в твёрдом, пульсирующем, влажном от смазки члене и подрагивающем от предвкушения колечке мышц. Лука, размазав по всей длине своей эрекции собственную слюну и предъэкулянт, приставил головку ко входу и, немного надавив, протолкнулся в горячее – по сравнению с остальным почти ледяным телом даже жаркое – и тугое нутро. Протяжно и глухо застонав, Бальса просто вцепился в бёдра партнёра и, не торопясь, начал проталкиваться глубже под шумные вдохи Альвы.       – Не сдерживайся, – проговорил Лоренц сквозь тяжёлое дыхание и сам толкнулся навстречу проникающей в него плоти. Лука, нервно сглотнув и закусив до крови нижнюю губу, покорно послушался наставника и одним резким – несмотря на старания сделать быстрое проникновение плавным – движением вставил до упора и, не сдержавшись, снова простонал и наклонился, чтобы оставить след – от поцелуя или от укуса, он сам не понимал – на чужой спине, но забыл, что накидка, рубашка и жилет так и не были сняты. Чертыхнувшись, юноша, крепче и удобнее обхватив тощие бёдра, начал медленно двигаться. Лоренц перевёл взгляд с Луки и засмотрелся в стену, разглядывая мельчайшие трещинки в ней. Он упирался в стену, надеясь, что это не одна из тех хилых конструкций, что ломаются от одного удара, и всячески пытался удержаться в настоящем, в реальности. Однако все мысли улетучились, когда молодой Бальса ускорился, двигаясь резко и дёргано и на некоторых, особо удачных и глубоких толчках попадая по простате. Тело охотника непроизвольно задвигалось в темп чужих движений, тихие стоны сами собой срывались с губ, но Лоренц старался не закрывать, даже прикрывать глаза, чтобы снова не улететь сознанием в пусть и приятные, но воспоминания.       Широкие ладони ласкают, тискают и добираются до груди, где пощипывают, оттягивают и поглаживают соски. От неожиданности Альва вскрикивает-всхлипывает и широко распахивает глаза.       Взгляд натолкнулся на серую стену, и Лоренц, устало выдохнув, ощутил, как партнёр замедлился и остановился.       – Вам больно? – раздался обеспокоенный голос Луки, и Альва снова обернулся, вглядываясь в юношу и цепляясь за явь.       – Нет, продолжай, – на выдохе прошептал Лоренц, опуская одну руку к себе между разведённых ног и обхватывая собственный член. Отшельник вскинул чёрные брови и, сквозь смешок, вздохнул в ожидании. Бальса не заставил себя ждать и снова задвигался, в этот раз стараясь входить и выходить из чужого тела более размеренно. Альва тихо застонал, но вновь толкнулся назад, демонстрируя недовольство: нужно быстрее, глубже, резче.       Толчки становятся более интенсивными, более быстрыми. Чужое дыхание обжигает ухо, спускается ниже, а затем – кожу вбирают в рот и посасывают, чтобы наверняка оставить след.       Лоренц закусил и без того уже искусанные им же самим губы, мысленно проклиная себя, свою смерть, этот особняк, и начал двигать рукой по плоти в такт движений Луки: юноша наконец-то перестал церемониться с охотником. Дыхание становилось всё тяжелее и учащённее, но сильнее забившееся сердце Лоренца никак не могло угнаться за бешенным пульсом молодого Бальсы, а чем гуще и невыносимее становилось возбуждение, тем сильнее перемешивались в сознании Отшельника реальность и морок, обостряя все чувства и ощущения. И когда оргазм накрыл помутневший разум, когда мужчина ощутил внутри себя горячее семя, с губ непроизвольно сорвалось:       – Герман! – имя Бальсы, но не того, кто сейчас, разомлевший в посторгазменной неге, осторожно и нежно обнимал, а другого, кто также ласково гладил по волосам и плечам, но когда-то в прошлом. Лоренц, уставший и расслабленный, не заметил, как юноша вздрогнул, ещё крепче стискивая худое длинное тело в объятиях, и, шмыгнув, тихо всхлипнул.       Они друг для друга – последняя ниточка, что связывает каждого из них с прошлым, полузабытым, иногда мрачным, иногда счастливым. Они друг для друга – то единственное, что может причинить невыносимую, ни с чем не сравнимую боль. Они друг для друга – то единственное, что может доставить безмерное счастье. Но сохранить эту связь между ними или оборвать её – чтобы решить окончательно, у них есть много времени, возможно, целая вечность.