Не могу сказать «люблю».

С самого первого дня своего знакомства они возненавидели друг друга и были непримиримыми врагами, по крайней мере им так казалось. Босс заставил их вместе работать, но, конечно, они не пришли в восторг от его решения, однако пришлось согласиться. Характеры у обоих были сложные, поэтому им очень трудно было найти общий язык и взаимодействовать друг с другом. Шли годы, но ничего не менялось между напарниками, несмотря на то, что уже не были детьми, по-прежнему ругались и дрались почти каждый день. В основном, в этих драках, конечно, доставалось Дазаю, ведь Чуя был превосходным бойцом ещё до своего вступления в Портовую Мафию, а с годами он лишь совершенствовал и оттачивал своё мастерство, часто используя напарника в качестве боксёрской груши. Естественно, Дазаю это не нравилось, да и кому нравится боль? А боль ему Чуя причинял довольно часто, хотя в том, что у них с напарником сложились непростые отношения, вины Осаму было не меньше. Он часто подкалывал Чую и издевался над ним, а также бросал одного на поле боя, после применения последним порчи, когда тот лежал в бессознательном состоянии. А как-то Чуя, тогда им с Осаму было уже по восемнадцать, во время очередного скандала с напарником врезал ему по роже и, удерживая нож у его горла одной рукой, а второй сжимая шею, прижав Дазая к стенке, спросил: — Ты мазохист, что ли? — С чего это такие мысли? — поинтересовался Дазай, всё ещё с насмешкой глядя в голубые озёра. — Я ненавижу боль, ты же знаешь. — Ага, знаю. Ты говорил, но мне кажется, что всё как раз наоборот. Тебе нравится боль, — протянул Чуя, проводя лезвием ножа по щеке Осаму, оставляя на ней едва заметный порез, можно сказать, царапину. Затем клинок сместился к шее, и Чуя провёл им по ней вниз, а когда Дазай попытался дёрнуться, вдавил остриё ножа в его горло, поранив кожу чуть сильнее и наблюдая за тоненькой струйкой крови, которая начала стекать по шее Осаму и по лезвию ножа. Потом Чуя посмотрел в карие омуты, испытывая при этом странные чувства и возбуждение. Отчего-то его сердце забилось быстрее, и он произнёс, ощущая участившийся пульс Осаму: — Ты же специально нарываешься, а может быть, — Чуя приблизил своё лицо к шее Дазая и провёл по ней языком вверх, слизывая кровь, — тебя возбуждает боль? — Чуя, что ты творишь? — тихо спросил Осаму, с трудом выговорив эти слова сквозь сбившееся дыхание. Накахара ничего не ответил, лишь снова посмотрел в карие омуты и улыбнулся странной улыбкой, потянув напарника за шею и приблизив его лицо к своему. Отбросив нож в сторону, он обхватил его за голову второй рукой, чтобы тот не вздумал вырываться, и впился в его губы страстным поцелуем, ощущая громкий стук двух сердец: своего и чужого. Осаму и не думал сопротивляться. Ещё когда Чуя слизывал кровь с его шеи языком, он ощутил странное возбуждение, а поцелуй Накахары лишь усилил эффект. Вообще, Дазай сам не понимал раньше, почему докапывается к Накахаре, и что в напарнике так сильно его бесит, а вот сейчас понял. На самом деле Чуя нравился Осаму. Когда он начал чувствовать к нему влечение, сложно было сказать, но то, что испытывал к напарнику, его пугало. Именно поэтому он всегда издевался над ним, всячески унижал, пытаясь держаться подальше, и убедить даже не Чую, а самого себя в том, что у него нет к нему никаких чувств, кроме ненависти. Но сейчас всё это было неважно. В тот момент, когда Чуя его поцеловал, с Осаму слетели все его маски, он больше не мог притворяться, что ничего не испытывает к Чуе, и ему было сейчас плевать, если Накахара всё поймёт и догадается о том, что Осаму чувствует к нему на самом деле. Дазай зарылся пальцами в рыжую шевелюру, оглаживая затылок напарника и страстно отвечая на поцелуй, ощущая стояк партнёра своим бедром и упираясь возбуждённым членом тому в пах. Их поцелуй был долгим и жадным, у обоих от него кругом пошла голова; от вожделения оба парня раскраснелись, а сердца их всё ускоряли свой бег, казалось, они вот-вот выскочат из груди; дыхание обоих парней сбилось и воздуха уже не хватало, поэтому они вынуждены были оторваться друг от друга, чтобы не задохнуться. Глядя в затуманенные пеленой страсти карие омуты расфокусированным взглядом голубых глаз, Чуя потянул Осаму к дивану, выдвинув ящик своего рабочего стола и прихватив из него смазку. Срывая друг с друга одежду и продолжая целоваться, парни завалились на диван. Дазай сам не понял, как очутился снизу, а Чуя сверху на нём. Осаму хотел запротестовать, так как вовсе не планировал оказаться в такой роли, однако Чуя заткнул его поцелуем, оглаживая разгорячённое тело. Когда Накахара оторвался от его губ, с уст Осаму всё же сорвался некий протест. Сквозь сбившееся дыхание Дазаю удалось выговорить: — С чего это ты взял, Чуя, что будешь сверху? — А с того, что ты в нашем дуэте — голова, вот и думай, а действия предоставь мне, — ухмыльнувшись, произнёс Накахара, а затем Дазай ощутил, как смазанный лубрикантом палец входит в его анальный проход. Глаза Осаму расширились и округлились, но не от удивления, а скорее, от ощущений, о которых он раньше и не подозревал. Протест, готовый вырваться из его рта, потонул где-то в глубине сознания, перекрытый протяжным стоном, сорвавшимся с губ, когда Чуя, со знанием дела, надавил на простату. Осаму непроизвольно подался бёдрами вперёд, пытаясь вобрать в себя палец глубже, а Чуя снова двинул рукой, вновь затронув чувствительную точку. Быстро задвигав пальцем, Накахара срывал с губ любовника стоны, неотрывно глядя в его глаза и с улыбкой отмечая проявление чувств и эмоций на лице, которое в любой ситуации оставалось бесстрастным. Добавив к первому пальцу второй, Чуя вводил их довольно медленно, разводя в стороны, растягивал стеночки, затем его движения ускорились, и позже в Осаму оказалось уже три пальца. А через пару минут анальный проход Дазая был уже достаточно расширен для того, чтобы безболезненно принять в себя член. Чуя давно хотел трахнуть Осаму, поскольку уже не первый год посматривал на напарника с вожделением. Эта тощая скумбрия влекла и манила его к себе, и Накахара, в отличии от Дазая, не пытался убедить себя в том, что ненавидит напарника. Он вполне осознавал свои чувства и влечение к нему, но это не мешало Чуе чуть ли не каждый день бить ему морду, поскольку тот этого действительно заслуживал и будто специально нарывался на пиздюлину. Когда Чуя представлял, как сделает это с ним, он никогда не думал, что станет заморачиваться его растяжкой. Часто он представлял, как заламывает Осаму, перегибает, ставит раком и просто грубо толкается в его тело. Да, таковы были сексуальные фантазии Накахары, но когда действительно до этого дошло, Чуя не смог так поступить. Он часто причинял ему физическую боль, но сделать с ним такое в сексе не решился. Когда он его поцеловал, то понял, что хочет, чтобы Дазай стонал и выгибался под ним от кайфа, а не от боли. Поэтому Чуя неплохо растянул партнёра, перед тем как войти. Поставив любовника в коленно-локтевую позу, Чуя приставил головку возбуждённого органа к его дырке, предварительно смазав её и свой член лубрикантом. Сжав бёдра Осаму руками, Накахара толкнулся внутрь, проникая на треть; выждав немного времени, он снова двинул бёдрами вперёд, входя глубже, чем сорвал с губ Дазая протяжный стон. Когда вошёл до конца, выждал ещё с полминуты, а затем немного подался назад, резко двигая любовника на себя, и снова толкнулся внутрь. Дазай вскрикнул, а Чуя довольно улыбнулся, поняв, что попал по простате. Осаму сам принялся двигать бёдрами, насаживаясь на член, ощущая, как Чуя всё быстрее и резче вбивается в его тело, проникая каждый раз глубже. Эти толчки сводили с ума, заставляя Дазая дышать всё чаще, вскрикивать и постанывать, отдаваться любовнику полностью, без остатка. Сам не отдавая себе отчёт в своих действиях и словах, Осаму стонал и молил Чую ускориться, и тот ускорился. Ощущая нарастающий жар при каждом толчке всё сильнее, Дазай резче двигал бёдрами, чувствуя какое-то странное покалывание внизу живота, ему казалось, что пламя, бушующее внутри, сожжёт его дотла, если Чуя остановится хоть на секунду, но Чуя не останавливался. Он ускорил движения до невозможного, проникая в любовника с пошлыми хлюпами и шлепками тела о тело. Дазай стонал уже практически непрерывно, всё быстрее двигаясь навстречу толчкам, а потом внутри, будто что-то взорвалось, разливаясь по телу потоками раскалённой лавы; Осаму, дрожа и выгибаясь, с криками излился на диван, ощущая в себе быстрые и яростные толчки. Чуя, сильно сжав его ягодицы, резко двинул партнёра на себя несколько раз, с хриплыми стонами кончая внутрь, после чего обессиленно свалился на него сверху, шепча: — Охуенно. Дазай немного помедлил, затем произнёс: — Как мы с тобой до этого дошли, Чуя? — Осаму выполз из-под любовника и, перевернувшись на бок, посмотрел в голубые озёра. —А что? — спросил Накахара, подпирая голову рукой, согнув её в локте. — Давно хотел тебя трахнуть. — Вот как? Интересно... знаешь, Чуя, никогда бы не подумал, да и вообще, не предполагал, что ты меня хочешь. А может, я тебе нравлюсь? — Чего? Терпеть не могу тощие морепродукты, вроде тебя. — Ага, я так и понял, когда ты меня завалил тут на диване. — Заткнись, придурок. Не стоило с тобой церемониться, нужно было жестоко выебать, да и все дела. — Да неужели? И почему же ты этого не сделал, Чуя? — Потому что, я не насильник. — Правда? А мне кажется, что ты как раз хотел это сделать, но передумал. Вот только вопрос: почему? — Ещё раз повторю: я не насильник. Дазай с усмешкой посмотрел на него и обняв за шею, притянул к себе, прошептав: — А по-моему я тебе нравлюсь. — Иди нахуй, — прошипел Накахара, отбрасывая руки Дазая и подрываясь с дивана. Слова Осаму попали в точку, но Чуя не собирался делать каких-то признаний. По крайней мере не сейчас. Слишком рано, да и непонятно было, что сам Дазай испытывал к нему. А Осаму только что осознал, что его не просто тянет к Чуе, а безумно влечёт, в голове даже промелькнула мысль: «А может, я люблю его?» Но, само собой, Дазай не собирался озвучивать свои мысли вслух, лишь сказал, глядя на Накахару: — Время покажет.