"это тело– говорит, – уродливо и безнадёжно."

никогда у рюноскэ не проскакивало и мысли о непокорности. он не знал, была ли навязана ему идея об абсолютном повиновении кем-то, или акутагава пришел к этому сам. этот человек позволил бездомному псу обрести нечто похожее на дом, наконец он мог не засовывать в рот всякий мусор, пытаясь почувствовать хотя бы подобие насыщения, чтобы обрести шанс на то, что он сможет, в лучшем случае, проснуться завтра, а, если повезет, то даже встать. но оставалось одно: акутагава банально не знал причину, по которой он вообще должен был бы проснуться. но вот все изменилось. тогда почему рюноскэ все равно не чувствует себя удовлетворенным? идеи могли всякий раз прыгать в голове, биться о череп, вызывать в горле ком, а холодные руки заставлять покрываться потом, но парень боялся даже самому себе признаться в жажде большего, лучшего. он уже не так покорно принимал удары в наказание — они уже не только заставляли ныть прохудившиеся кости, но и отдавались где-то в сухом сердце вопросами: «почему так жестоко? почему я должен так жестоко расплачиваться за то, что я просто люблю?» любовь. рюноскэ плохо понимал значение этого слова, не понимал вообще большую часть того, что он испытывал. отродясь внутри была только пустота. бездонная дыра в груди сейчас начинала заполняться и это. болезненно. если говорить мягко. со временем акутагава выучил больше иероглифов, начал поглощать все больше книг, как советовал наставник, ласково перебирая черные волосы забинтованной рукой. даже это безобидное прикосновение почему-то ощущалось болезненно. когда сестра пробовала привести голову «в порядок», то ее касания не вызывали внутри никаких эмоций. это было обычное действие. немного даже раздражающее. книги писали о любви. люди не могли признаться друг другу в том, что чувствуют, они говорили нечто вроде: «я бы хотел есть твой удон каждый вечер», и рюноскэ никогда не понимал, почему эти люди не могли просто рассказать друг другу о том чувстве, что описывает автор между бесконечными диалогами. но в конце их всегда ждал счастливый финал: любовь, свадьба, семья. не понимал он ровно до того, пока не почувствовал это на своей собственной шкуре. спросить опять было не у кого. да и что спрашивать? «то, что я чувствую это нормально? » в чем смысл спрашивать, если ответ уже известен? дазай был недосягаем. он всегда возвышался над всеми в мафии, самый молодой исполнитель, ему не нужно было выпрямлять спину, чтобы выглядеть статно и угрожающе. как вечно ищущий смерти может дать кому-то смысл жизни? он полон загадок, он обаятельный, умеет говорить, да, он одурачил бездомного сироту! злоба сковывала тело на секунду, а потом рюноскэ ловил себя на мысли, что дазай его и не обманул. смысл жизни. им стал сам наставник. только рядом с ним акутагава чувствовал себя живым. ведь, если так ноет в груди от прежде неизведанных эмоций, то разум живет? если болят руки, ноют колени и выливаются изо рта кровавой кашей легкие, то тело тоже живет? и все это происходит только рядом с ним, его не хочется отпускать, не хочется от него отходить. пусть акутагава станет его тенью, мрачной и молчаливой, но самой верной подругой. подругой. неуверенность еще вызывало собственное тело и сознание. в книгах всегда было двое: мужчина и женщина. дазай определенно мужчина. а вот рюноскэ далеко не женщина. девушки красивые, нежные. даже сестра любила надеть длинную юбку и ходить в ней хотя бы дома. да и самое главное. он был сам влюблен в мужчину. не девушку, не женщину, нет. это немного настораживало рюноскэ. хотелось понять, что же не так с ним? что не так с тем, как он думает и как он любит? везде, где только он мог найти упоминание о любви одного мужчины к другому, говорилось лишь о том, какие это «грязные» чувства. «неправильные», «мерзкие». дазай не был похож на правильного человека. то и дело слышал рюноскэ о том, что тот в очередной раз предлагал кому-то парное самоубийство, клялся в любви и бесследно исчезал на следующее утро. никогда осаму не говорил таких слов для акутагавы. он предлагал самоубийства красивым девушкам. значит ли это, что на самом старте у рюноскэ не было шансов? не хотелось признавать. каждый раз, стоит услышать где-то " дазай-сама вчера с… " и все. голова мгновенно взрывалась. сухое сердце в миг набухало, набиралось влагой и безжалостно бросалась в чайничек, где кипело. кипело. кипело… а испарина покрывала щеки, заставляла глаза наливаться влагой, то ли от злости, то ли от обиды. это люди обычно называют «ревностью»? обычно влюбленные часто заявляли своим партнёрам, что " ужасно ревнуют их». это еще одно доказательство того, что чувство, играющее с невинным сознанием и телом, называется «любовь»? книга захлопывается. тонкая рука осторожно кладет ее на полку, под небольшими каблуками поскрипывает пол. ненадолго взгляд черных глаз замирает на стоящей на столе вазе. цветы в ней давно высохли. как давно дазай хранит их в своем кабинете? неужели никто не в силах подарить ему новые цветы? или именно эти цветы важны для него? — вот черт, опять забыл это старье выкинуть. — будто подслушав мысли своего подопечного говорит только вошедший осаму и закрывает за собой дверь, проворачивая замок два раза. — ну как, что сегодня вычитал, акутагава? его голос звучит весело, может ли это быть хорошим знаком? стоит ли сказать сейчас или продолжать истязать себя, ночь за ночью глядя в потолок и мечтая увидеть в побелке хоть намек на красновато-карие глаза? — я читал книги по порядку. — спокойно заверяет акутагава и спешит сесть рядом с наставником, когда его рука легонько хлопает по замшевой обшивке дивана. снова два раза. два и два дают четыре. нехорошее число. во всяком случае, так говорят. рюноскэ не верит в эти приметы, но сейчас везде он видел тайные знаки и намеки. будь, что будет. нет сил уже терпеть. своим эмоциям парень всегда давал самый громкий выход, а после опять погружался в чуть ли не апатичное спокойствие. — значит, тебе попался еще один роман про любовь? неужели нравится такое читать? — мне нравится читать то, что нравится вам. осаму ничего не сказал, но явно был очень удовлетворен таким ответом. впрочем, рюноскэ считал, что говорил правильно. а мастерство «читать» эмоции с чужих лиц он еще не освоил. да и как тут освоить, если виден только страх? но акутагава уже всё решил. он слишком долго ждал, слишком долго готовился и вот, наконец пришло время выложить всё то, что так мучительно было таить в себе. — знаете, дазай-сан. — неловко начинает парень и опускает взгляд на свои руки. ногти на одной руке безжалостно срывали с большого пальца другой заусенец. дазай же только сейчас смог взглянуть на рюноскэ, но после тут же, будто и не заинтересованно, отводит глаза. — я люблю вас, дазай-сан. я понял это сам. в кабинете воцарилось молчание. осаму поправил бинты на голове и почесал кожу, которая и так была до кровавых ранок разодрана в некоторых местах. тот впадает в мимолетное размышление. акутагава, тем временем, уже чувствует, что умирает. зачем он сказал это? теперь дазай выставит его посмешищем, как обычно поступал чуть ли не со всеми людьми в своем окружении, кроме странной парочки эсперов. к горлу всё выше и выше подступала тошнота, хотелось упасть в ноги и молить не выгонять, только дослушать и принять, но рюноскэ сидел неподвижно. всё тело задубело и, это правда, парень действительно пытался пошевелить хоть пальцем во время ожидания «приговора», но руки только предательски задрожали. одно было не до конца известно: от страха или бессилия. — правда сам? или в книжке вычитал, а потом решил, что это о тебе? — и ставит локоть на спинку дивана, а той только и остается, что податливо скрипнуть и выдержать потом еще и голову, которую осаму подбородком поставил на кулак. рюноскэ поймал на себе пристальный взгляд, но отворачиваться и убегать уже не хотелось. даже если сейчас ударит по щеке, черт с ним — подставит вторую. будет грызть себя изнутри, будет проклинать за унижения, но все равно подставит. он не понимал этого и еще больше впадал в ярость. ненависть к себе росла с каждой секундой молчания, с каждой секундой нахождения рядом. акутагава уже готов был отдать за него жизнь, а дазай с удовольствием бы полакомился ей. акутагава даже замер на секунду. по лбу от напряжения скатилась капля пота, но отступать было уже некуда. поэтому оставалось только покрепче сжать кулаки и мучительно ожидать развязки. быть может, и ему светит «счастливый финал»? — нет. я правда понял, что люблю. ответ более чем устроил уже скучающего дазая и тот обхватили пальцами худые щеки своего подопечного, наконец поднимая лицо на себя. рюноскэ по началу не мог заставить себя перевести взгляд на чужой лик, но грубый приказ заставил наконец " взглянуть страху в лицо» в прямом смысле этих слов. — очень хорошо. — мягко хлопает по щеке и поднимается, начиная уходить прочь. опять бежит. — поговорим об этом позже, хорошо? это было последнее, что услышал рюноскэ по поводу своих чувств. тогда, провожая взглядом полным непонимания чужое улыбающееся лицо, он еще не хотел запирать свое сердце на замок. хотел любить, действительно, но никому и дела не было до того, чего он хотел. да и никого и не должно было это волновать.