heart to heart

Шум детских голосов в объятьях бледно-зеленых стен и белых потолков глушит его собственный. Сынмин что-то выкрикивает одноклассникам-собратьям — они играют в казаков-разбойников. И что, что в школе? Весело ведь. Он бежит по коридору, пробегает мимо дверей параллельного класса и.. И когда его мутное сознание возвращается на эту планету с какого-нибудь далекого и горячо-красного Марса, он лежит на кушетке в медпункте, а еще и не сам. С левой стороны потягивает тонкой нотой чего-то цитрусового, а на лбу рождается холодная, колкая дрожь, которая разбегается табунами мурашек по всему хрупкому мальчишескому телу. Сынмин активно прокручивает события последних десяти минут. Значит, вот они вначале игры договорились, кто в какое крыло уходит, вот он сам несется по правому, вот аудитория параллели. А дальше? Дальше.. Он врезается в русый затылок своим идеально бледным и детско-хрупким лбом. Так он познакомился с будущим лучшим другом. Хенджин был чутким. Понимал с полуслова; выгуливал ветер в голове младшего, когда дома все давило весом больше тонны; приносил обед на двоих как-то четко тогда, когда Сынмин забывал свой дома; сливал ответы на предстоящие контрольные, в конце концов! О таком друге можно даже не мечтать, такие только в американских сериалах про драматичную жизнь подростков бывают. (А еще он чертовски красивый, и голос его, даже ломанный, кажется толстым слоем бальзама на душу.) И они медленно погружаются в один из таких сюжетов — вот Хенджин собирается поступать в Пусан, а вот Сынмин мечтает остаться в Сеуле и передохнуть год перед абитурой. Глупо как-то получается, потому что Сынмо чувствует. Чувствует, что в том душном школьном коридоре они столкнулись сердцами.

***

И он провожает Хвана на вокзале. Вытравливает что-то про недавно выпущенный фильм о зомби-вирусе и желает оказаться одним из первых зараженных, тихонько хихикает. Но Хенджин знает — знает слишком хорошо — как Сынмин мучается. Как ему нужно быть рядом. Знает, что Киму не стыдно перед ним плакать, потому что Хенджин все прощает, все слезы мягко растирает на щеках и ловит его в теплые объятья. В них теплее, чем в самый летний день. Хенджин тоже это чувствует, сердца бьются в унисон. И они любят, любят тайно — до дрожи в запястьях крепко.

***

Последние штрихи — на естественно темных глазах появляются блики. Они дают им больше воздуха, запускают жизнь под холст, вот-вот ресницы задрожат. Хенджин и сам дрожит, отходит к стене и опускается медленно к полу, как слеза на щеке — плавно и с изящностью. Так бы подумал Сынмин, если бы видел его сейчас. И он как будто видит, только с картины — почти настоящий. Хенджин не знает, стоит ли. Какова вероятность того, что он потеряет своего самого близкого человека на планете? Потеряет и заставит уйти свою первую любовь? Либо так, либо никак — сил нет слезиться над общими снимками на стене прикроватной, он скучает. Он так по нему скучает. И это значит ближайший поезд до Сеула, значит бессонную ночь, и значит — миллиарды сгоревших нервных клеток за этот год. Сынмин видит в его глазах немое скучающее и сам растворяется слезами в изгибе шеи старшего. Он знает, какое это чувство щемящее, тяжелое и сухое, как пыль оседающая в легких. Он тоже скучал. Сейчас Хенджин рядом — и это главное, теперь в нем можно спрятаться и жить до конца своих дней. А Хван тянет ему что-то прямоугольное с деревянной рамкой, лицом от него. И тогда Сынмин видит в его глазах простое, от сердца оторванное и такое нежное, как липовый мед сладкое. Он читает в тысячах галактик и вселенных самое заветное и желанное. Они столкнулись макушкой ко лбу и сердцем к сердцу.