less

— Как продвигается наша великая работа над картиной? — Сынмин аккуратно касается чужого плеча, так, чтобы не напугать. Хван инстинктивно оборачивается назад, пальцами ведет по бархатной коже щек и мягко улыбается. — Идет полным ходом. Не знаю, что из этого получится, но… — Я же говорил, что картину мы отдадим в ближайшую галерею. Это то, как ты чувствуешь, Хенджин. Твои эмоции, твои чувства, которые ты вкладываешь в эту работу. Каждая мелочь здесь — уголок твоего разума, отблеск мыслей и догадок. И он знает, что Ким никогда не ошибается. Все, что он может делать — вкладывать в свои картины то, что он хочет донести до людей. До тех, кто будет проходить мимо или тех, кто задержит внимательный взгляд на его творении и задумается. Задумается о том, почему небо на картине красного цвета, трава похожа на угольную тропу, а кошка, сидящая на краю деревянной скамьи напоминает зеленую ящерицу. Хенджин художник, он так видит. Ему нравится думать, что ясный небосвод на самом деле кроваво-красный, синеющий лишь потому, что слезы людей никуда не исчезают, а собираются на небе и возвращаются проливным дождем. Что трава, хранящая в себе воспоминания об ушедших из нашего мира — черная, как смола, но людям хочется верить, что она насыщенно зеленая. Он живет в этом мире. Изо дня в день открывает для себя что-то новое, проживает каждое мгновение так, словно жизнь полноценна. Пусть она никогда таковой и не будет. Сейчас ему все нравится. У него есть дом, есть любимый человек и работа, которой он дышит. Ким всегда рядом с ним, даже если не видит, то ощущает. У них за плечами три года отношений, пара-тройка недопониманий и самая крепкая любовь. Не просто любовь, нет, платоническая связь. — Пейзаж знакомый…я точно помню, что видел его где-то, — Сынмин забирает кисточку из худых рук, обклеенных пластырями, чтобы сделать несколько мазков на алом небе картины. Облака принимают более очерченные границы, сероватый оттенок сменяется белоснежным, а редкие крапинки-звезды теперь блестят еще ярче. — Мы познакомились в этом месте, если не ошибаюсь, — голос Хвана ласкает уши, пока сам он тычет носом в теплую шею, будто слепой котенок. Иронично, что у них так много общего. — О? Точно. Это Ёыйдо, ты рисовал по памяти? — краткий кивок в ответ. — Так красиво. Вспоминаю день нашего знакомства. — Тогда ты описал мне каждый уголок парка. Такое разве забудешь?

***

На берегу чертовски шумно: скейтбордисты вдалеке отрабатывают новые трюки, вечно спешащие люди опаздывают на работу, ругая себе под нос вселенную за существование будних дней. Июнь радует теплыми лучами, которые греют фарфоровую кожу и просачиваются сквозь полотно белой рубашки, оставляя приятное покалывание. Хенджину непривычно находиться в такой живой атмосфере. Его чувствительность к звукам напоминает о себе, потому что он дергается, когда возле него (по крайней мере, так кажется) на скамейку плюхается чье-то тело. — Не помешаю? Я немного устал после прогулки, а солнце достало, поэтому место рядом с тобой под сакурой — лучший вариант. — Под сакурой? Дешевая романтика, не находишь? «Как солнце может достать» остается неозвученным, но в мыслях Хван еще долго перебирает эту фразу — он бы все отдал за то, чтобы посмотреть на звезду хотя бы раз. — Немного, — Хенджин чувствует, как парень прожигает его взглядом и поворачивает голову предположительно туда, где сидит сосед. — Эй, я немного левее, — звучит без доли насмешки. То есть его совсем не смущает слепота? — Оу, извини, я…ну, ты понял наверное. — Да у меня тоже бывают проблемы с ориентиром, если я перепью, — собеседник протягивает руку, почти вкладывая ее в чужую. — Я Сынмин. — Хенджин, и, вообще-то, я не пью, — блондин жмет мягкую ладонь, пытаясь скрыть беспокойство. — Я просто слепой. С рождения.

***

— Это было нелепо! Я думал, что ты просто подвыпивший студент и уже хотел было предложить помощь. — Ага, только потом ты повел меня на наше первое свидание в ближайшую кофейню, — губы Хенджина трогает такая же улыбка, какую Сынмин увидел в их первую встречу. Наверное, 23 июня было судьбоносным днем в его жизни. Он тогда обрел надежную опору, по совместительству родственную душу и любовь в лице одного человека — Сынмина. Если бы Кима тогда оттолкнул его изъян, то их история никогда не началась бы. — Я передумал отдавать эту картину в галерею. Повесим ее в спальне, чтобы каждый раз вспоминать то теплое лето. Ты тоже будешь на нее смотреть и радоваться! — Ты всегда будешь верить в то, что после операции что-то поменяется? — Конечно. Ты был рожден художником, Хван Хенджин, а художники всегда должны быть счастливы. Твое счастье в твоих бездонных глазах, которые мы обязательно вылечим, — Ким оставляет короткие поцелуи в прикрытые веки, успокаивающе гладит по светлым волосам. — А мое счастье — твое счастье. Хенджин не верит, просто надеется — надежда ведь всегда умирает последней? Даже спичка, которую уже зажигали способна загореться вновь и догореть уже полностью.

***

— Очередной шедевр? — Как видишь. Хван улыбается, оставляя последние штрихи на холсте. Глаза человека, — того, чей портрет Хенджин писал уже больше полугода — загораются новыми красками: и в жизни, и на полотне мастера. Ким завороженно смотрит на короткие движения рук, не смея нарушить тишину и сказать хоть слово. — Это то, как я тебя вижу, Ким Сынмин. Наконец-то вижу, — мелькает в голове, когда на собственных губах ощущаются чужие.