В метели

С неба без устали падали черные снежинки, что белели на глазах, стоило тем подлететь к фонарю. Монштадт спал. Все окна были закрыты плотными шторами, лишь в парочке из них горел свет. Бессонница — нередкое явление. На маленькой площади между домами стоял юноша с синими волосами, что всегда сильно отличали его от остальных жителей города. Крио Глаз Бога блестел на бедре, а лицо скрывал плотный черный капюшон. Кэйа Альберих — так его звали все, хотя парень даже не уверен, что это его настоящее имя. Он был одет совсем легко, в свою повседневную осеннюю одежду, с широким вырезом на груди, что сейчас болезненно колола каждый раз, когда летящая снежинка приземлялась на нее. Разве что за спиной развивалась чёрная накидка, словно плащ, но она вовсе не грела. Было бы неплохо накинуть на себя что-нибудь потеплее, да вот холода тот не чувствовал и вообще не считал важным хоть как-то беречь себя. Ему было просто всё равно. Мужчина безотрывно смотрел в небо невидящим взглядом. Мыслями он был не тут. Мыслями его не было. Он вообще ни о чем не думал, его словно не существовало. И от этого становилось по-настоящему холодно. Он не хотел никуда идти. Ему было некуда идти. Порой хотелось вернуться домой, сделать себе ароматного горячего шоколада и, завернувшись в плед, наслаждаться теплом, исходящим не от камина, а от любимого человека… Но у него не было дома. Ни Монштадт, ни Каэнри’ах не были ему домом. Ни его квартира, ни штаб Ордо Фавониус, ни Винокурня… Ни-че-го. Он знал, что чужой и будет таким всегда и везде. И если он уйдет раз и навсегда, то, быть может, лишь несколько человек явиться на похороны, обронят пару слез, а затем, уже где-нибудь через неделю, забудут о его существовании, будучи занятыми своими проблемами. И, если он будет жалеть о чем-то после своей смерти, это о том, что так и не смог найти свой дом. Быть может, он найдет его после смерти? Быть может, ему стоит замерзнуть насмерть здесь и сейчас, чтобы больше не мешать никому и, в первую очередь, себе? Чтобы провели похороны и он остался в этом мире лишь надгробной плитой на каком-нибудь заросшем кладбище… Тогда, возможно, кто-нибудь через года найдет его могилу и положит пару лилий, в дань памяти о некогда существовавшем человеке… Просто за то, что он был. Ноги слабеют и подкашиваются. Силы покидают его. Тело падает на заснеженную землю. Он даже не попытался хотя-бы подставить локти. Ему все равно. Капюшон слетает с головы. Теперь смотреть на небо еще удобней, не надо ничего напрягать, даже совсем чуть-чуть. Глубокий синий глаз со зрачком в виде звездочки провожает взглядом пролетающие мимо хлопья снега. Метель усиляется, снежинки слепляются на ходу. Пронзающий насквозь своим холодом ветер обволакивает тело мужчины. Но он все еще не чувствует холода. И никогда его не почувствует. Но его чувствуют другие. От него всегда веет холодком, само его тело словно ледышка. Он может заморозить весь этот город одним своим присутствием. И это страшно. Он хотел, чтобы его любили. Он был готов любить. Он был готов отдать кому-нибудь все свои самые теплые чувства, что тот столько лет замораживал внутри себя, чтобы, не дай Архонт, кто-нибудь их увидел и почувствовал. Он ведь уже однажды попытался показать их и разрушил все, что у него было. Сейчас он хотел достать свою изувеченную душу и подарить кому-нибудь. Лишь бы наконец почувствовать хоть что-то искреннее и теплое. У него были чувства, но он боялся их слушать, боялся их показывать. Он, сам того не замечая, воздвиг вокруг себя огромные ледяные стены, не только огородившись от мира, но и сам мир огородив от себя. И сломать он их уже не может. Каждая его попытка, каждый удар и даже простое прикосновение к этим стенам оставалось на них лишь новым слоем голубого льда, через который уже было ничего не видно. И это больно. Он уже не сможет найти того человека, что поможет ему выбраться из этой ледяной клетки, которую построил он собственными руками. Лишь, возможно, утянет его за собой туда же, в темный мир изо льда и боли… Такого он не хотел, поэтому еще четыре года назад поклялся себе — никогда не любить. И он не любил. Все это время лишь фальшиво улыбался и смеялся, но не любил. Выслушивал проблемы других, но не говорил о своих. Помогал, спасал, делал вид, что доверял… А внутри себя вел ожесточенный бой с самим собой, замораживая каждую живую клеточку тела и души. Но сейчас силы закончились. Он больше не хочет лгать. Он хочет стать собой, хочет найти того, кто примет его, полюбит его настоящего… Но такого не случится. Сколько бы усилий он не прилагал, ложь стала рефлексом, защитным механизмом. Он настоящий никогда не станет кем-то важным для кого-то. Так зачем ему вообще существовать? Неужели, медленно умирать, разлагаясь под толстым слоем льда, созданным собственноручно, и есть его жизненное призвание? Он стягивает повязку. Закрывает глаза. Кусок ткани в ладони тут же покрывается ледяной коркой. — Кэйа? Приглушенный голос, сразу же исчезающий в завываниях метели. Он не сразу понимает, что обращаются к нему. Быть может, из-за того, что перестал считать, что у него вообще есть имя. — Кэйа, что ты тут делаешь? О, так он помнит этот голос. Это кто-то очень знакомый и важный. Вот только мысли давно исчезли из головы, не может вспомнить кому он принадлежит. Да в целом, и не пытается. — Святые Архонты, ты пьян? Что-то касается его плеча. У него нет сил даже чтобы открыть глаза. Неужели, кому-то он все еще нужен? — Спишь, что-ли… Нет, не спит. Он умирает. Пытается отречься от мира, старается больше никому не навредить. Его легонько трясут за плечо. Пускай. — Кэйа, ты ведь замерзнешь… — Слышится нотка заботы. Но она адресована не ему. Так бы поступил и сказал бы каждый, кто увидел бы лежащего на земле в снегу человека. Он чувствует на груди чужую руку. От нее исходит тепло, перерастающее в жар. Нет, не надо его согревать. Он должен замерзнуть и исчезнуть из этого мира, чтобы в нем стало гораздо теплее. Руку не убирают. — Кэйа… Он накрывает чужую ладонь своей, больше не следя за действиями. С чего бы ему это делать? Открывает глаза. Он уверен, что его должны испугаться, возненавидеть, отречься… но ничего не происходит. Он встречается со взглядом рубиновых глаз. Дилюк. С Дилюком было разделено детство. Дилюк подарил ему счастье, которое он не сумел сберечь. Удивленный взгляд Дилюка. — Кэйа?.. — Я не знаю… Впервые подает голос и не узнает его. Чужой, слегка хриплый и тихий. Это и есть его настоящий голос? Дилюк удивлен или напуган? В прочем, какая разница. — Что не знаешь? Хэй, поднимайся, ты замерзнешь. Напился снова, небось… Он молчит. Он не может сказать правду. Он вообще ничего не может сказать. Почему Дилюк не уходит? Почему он не бросает его? — Дай мне умереть… Он не знает, зачем это сказал. Быть может, его услышат. Быть может, этот хриплый, почти чужой голос донесет до Дилюка какую-то очень важную мысль, которую он не в силах сказать сам. — Кэйа… Дилюк сильно меняется в лице. Теперь напуган, удивлен, ошарашен одновременно. Дилюк падает возле него в холодный снег, который превращается в тонкие струйки воды. Дилюк поворачивается набок и обнимает его, крепко-крепко. Возможно, стало бы даже больно, если бы он не чувствовал того тепла, исходящего от Дилюка. Он так и остается лежать. Он уже не может что-то сделать, на что-то повлиять. Его судьба принадлежит сейчас только Дилюку. И только Дилюк может решить — оставить его здесь замерзать изнутри или отогреть своей любовью. Ох, всë-таки он любил! любил его больше чем кого-либо еще в своей жизни. Но разве он заслуживает любви Дилюка? Разве он может быть рядом с Дилюком, если у него даже нет имени? И он запер все чувства под километрами льда в своей душе. Он научился ничего не чувствовать. И Дилюк всë понял. — Прости меня за всё, Кэйа. Ты — моя семья. Я всегда буду считать тебя своей семьей и самым близким человеком. Я не знаю, что с тобой сейчас происходит и очень жалею об этом. Но просто знай — я очень хочу помочь тебя, Кэйа… Я всегда тебя любил и всегда буду любить. Любым, кем бы ты ни был, я буду тебя любить, Кэйа. Они продолжали молчать. Они продолжали лежать в снегу на земле, и было плевать на всё. Они были рядом. И Дилюк неторопливо, аккуратно растапливал весь скопившийся в его душе лёд, чтобы не поранить еще больше. — Я… Не заслужил… Твою любовь… Обрывками, через боль и через слезы, что превращались в крошечные льдинки на щеках. Дилюк поднимается на локтях и нависает над ним. Дилюк тоже плачет. — Это моя вина. Прости меня. Прости меня за то, что заставил думать, что мою любовь нужно заслужить. Я люблю тебя просто за то, что ты есть. Люблю тебя со всей твоей ложью и недостатками. Люблю твою душу, Кэйа. Дилюк целует его в здоровый глаз, затем в тот, что с шрамом. Правый сияет сильнее здорового, он источает все те эмоции, что скрывались под глазной повязкой и маской лжи. Дилюк чутка отстраняется. — Слышишь, Кэйа? Я тебя люблю. Дилюк легко касается его губ своими. Вот так, в лежа в снегу на одинокой улице, посреди ночи тает лёд в его душе. В душе Кэйи. — Идем домой, Кэйа? — Идем, Люк… Кэйа легонько улыбается. Тепло просачивается под кожу. Уже не холодно. Дилюк поднимается и берет Кэйю на руки. Кэйа прижимается к Люку, утыкаясь носом в теплую шею. — Спасибо, Дилюк. Дилюк сильнее прижимает Кэйю к себе. — Я всегда буду рядом, Кай.