destined to love (leave)

Ксавьер знал, почему нарисовал картину. Он использовал искусство как механизм выживания, прорабатывал свои мысли и эмоции, перенося все на холст, чтобы это не застревало у него в голове. Честно говоря, парень почти испытал облегчение от того, что больше не рисует этого проклятого монстра. В течение нескольких недель его мечты и мысли были поглощены этим, никогда не покидая разум и делая почти невозможным рисовать что-либо еще. Конечно, Торп делал наброски случайных вещей, но большая часть его бумаг теперь была заполнена вещами из его кошмаров. Он едва держался; спал, может быть, по три часа в день. Не то, чтобы люди это замечали. Для него было обычным делом быть тихим или одиноким, особенно после разрыва с Бьянкой, и с тех пор, как умер Роуэн. Ни один сосед по комнате не замечал его бессонных ночей или постоянных кошмаров. Терапия была похожа на повязку на зияющую открытую рану, но ему не позволяли даже такую ​​роскошь, кроме крайней необходимости. Доктор Кинботт помогала, как могла, но Ксавьер сомневался, что она когда-нибудь сможет по-настоящему понять масштабы проблем, с которыми ему приходится сталкиваться каждый божий день. Он был зол, расстроен, обижен и чертовски убит горем. Торп был так глупо счастлив, когда она пригласила его на танец. Оглядываясь назад, возможно, он был настойчив. Может быть, если бы просто позволил ей уйти, не требуя объяснений, то избавил себя от целого мира боли и мучений. О, как ему было неловко, когда он понял, что Уэнсдей даже не хотела идти с ним на танцы и никогда не рассматривала такую ​​возможность. В то время как парень был на седьмом небе от счастья, думая об их свидании на танцах, планируя весь вечер так, чтобы это не было слишком для нее, даже дошел до того, что подумывал о том, чтобы уйти пораньше, прийти на ее балкон и смотреть на небо, чтобы он мог услышать ее мысли о вселенной и звездах и о том, как она относится к людям, верящим в гороскопы… Девушка только что использовала это как оправдание того, почему она была возле его студии и собиралась провести ночь, пытаясь найти причины и доказательство того, что он был чертовым серийным убийцей. Ксавьер был так зол, когда Аддамс призналась в этом, что ярость, которую он чувствовал, затмила все остальные чувства. Но как только она вышла из сарая и он перестал слышать ее тихие шаги, то сломался. Чувства стыда и обиды грозили захлестнуть его. В ту ночь парень не вернулся в свою комнату, просто провел всю ночь в своей мастерской, выплакав слезы и уставившись на картины, которые медленно, но верно разрушали каждый аспект его жизни. Поэтому он плакал, приглушал свои крики, и когда вернулся в свою комнату на следующее утро в 4:47 и посмотрел в свое зеркало, то увидел только оболочку того человека, которым он был год назад. Всю дорогу вниз, чувства стали угрожать задушить его, пока он едва мог дышать из-за всего этого. В последующие дни он передвигался по школе, почти не замечая, что вообще происходит. Ему было так стыдно. Каким глупым Торп был, надеясь и веря, что Уэнсдей когда-нибудь захочет его, когда-нибудь увидит в нем нечто большее, чем просто подозреваемого и удобного человека, от которого можно потребовать помощи. Потому что он всегда ей помогал. Он знал, что не откажет. Танцы были чуть ли не хуже. Художник думал, что, по крайней мере, ему не придется видеть ее там. По крайней мере, притворился бы, что события обстоят, как год назад, и он никогда не видел ее, кроме той судьбоносной первой встречи; мог бы притвориться, что никогда не знал ее, никогда не слышал, как она говорит, и не видел, как она дерется. Вместо этого Аддамс опоздала и выглядела совершенно сногсшибательно рядом с гребаным Тайлером Галпином. И каждый дюйм тела Торпа кричал от боли и стыда. Она выглядела так красиво с собранными волосами и в этом платье, накинутом на нее, и с легкостью пробиралась сквозь толпу. Она была там. Только не с ним. Потому что девушка никогда не хотела его, она просто думала, что Ксавье может быть полезен. Удобный злодей в ее истории, главная неизвестная, которую она раскрыла вместе со своим верным партнером — нормальный хулиган, который вел себя так, будто изменился. И хотя Торп ревновал, все же пытался предупредить девушку, рассказал ей о том, что нормис с ним сделал, пытался заставить ее понять. Парень все еще пытался защитить ее. Но все, что Уэнсдей сделала, — это моргнула и ушла. А потом она танцевала с Тайлером. Художник думал, что раньше уже ощущал разбитое сердце. Он был не прав. Любые другие эмоции, которые когда-либо испытывал, бледнели по сравнению с болью, вызванной безвозвратной любовью к человеку, который видел в нем только худшее. И она была так прекрасна, танцевала посреди зала; все смотрели на нее. Ни в малейшей степени не заботясь о том, что считается типичным танцем, девушка двигалась всем телом в такт так, как никто другой не посмел. И с каждым движением ее руки и платья Ксавьер чувствовал, как тысяча ножей все глубже и глубже вонзается в его хрупкое сердце. Он ошибся, когда попросил Бьянку забыть о ней. Он никогда не должен был спрашивать сирену о чем-то подобном, и это почти разрушило хрупкую дружбу, которую они медленно восстанавливали. Это могло уничтожить все. Но в глубине души знал, что даже если бы Бьянка согласилась, он никогда бы не пошел на это. Потому что знакомство с ней было одной из лучших вещей, которые когда-либо происходили с ним. И видя, что Аддамс существует, он все еще чувствовал себя хорошо в некоторые дни. Даже если она пригрозила убить его самым жестоким образом, парень думал, что все это того стоило бы, если бы он видел ее живой. Торп так мучительно переживал за нее, что даже в миллион лет не подумал бы стереть свои воспоминания о девушке. Это было бы похоже на потерю части себя. И вот, после танца, когда художник не мог перестать думать о ней, даже когда та продолжала его игнорировать, то начал рисовать. И он рисовал до тех пор, пока его руки не заболели от того, что так крепко держал кисть, потому что слишком боялся потерять хватку и испортить ее. И Ксавье наблюдал за ней издалека, а затем — так близко, как только смел, когда все же пришел на ее чертову вечеринку по случаю дня рождения и улыбнулся Уэнсдей, потому что просто не мог перестать обожать ее, и он рисовал. И он плакал, когда увидел ее отражение на своем холсте, прекрасное, какой она была в ту ночь, такую ​​уязвимую и честную в ту ночь, когда он действительно влюбился в нее во всех смыслах этого слова. И когда он закончил смотреть на картину и высохла последняя капля краски, парень накрыл картину куском старой ткани, чтобы скрыть ее от себя, все еще чертовски стыдясь своих чувств. Он знал, почему нарисовал эту картину. Возможно, кому-то это показалось бы жутким, но Торп держался на максимально возможном расстоянии, отступая еще дальше каждый раз, когда девушка доказывала ему, как мало он для нее значит. Ксавьер нарисовал ее, накрыл и держал там. Постоянное болезненное напоминание о том, кем она была. Он никогда не осмеливался использовать свои силы на этой картине. Он думал, что это может действительно сломать его, пересматривая момент, разыгрываемый на холсте. И это казалось неправильным, никогда не казалось правильным рисовать кого-то и использовать свои силы. Так что Ксавье этого не сделал. Но когда Аддамс появилась и попросила его о помощи, он выполнил ее просьбу. Как всегда. Художник думал, что, возможно, отдаст ей каждую частичку себя, одну за другой, пока не останется ничего, что можно было бы взять. Тогда, может быть, она уйдет раз и навсегда, и оставшаяся от него оболочка сохранит девушку в его памяти до конца его дней. Доктор Кимботт думала, что он слишком остро реагирует, что период полового созревания и подростковый возраст искажают его эмоции и заставляют их казаться большими и непреодолимыми, хотя на самом деле это не так. Парень думал, что это прекрасно, что психотерапевт думала: он когда-нибудь сможет забыть Уэнсдей Аддамс. Девушка могла вообще никогда не хотеть иметь с ним ничего общего, но Ксавьер знал глубоко в своем сердце, душе, что она будет той, которую будет любить вечно, и что никто никогда не сможет сравниться. Так что Торп помог Уэнсдей и объяснил все, что знал, как мог, упиваясь ею, сколько ему было позволено, ожидая, пока она отпустит его и снова уйдет. Но на несколько мгновений забыл о картине, забыл о Вещи, забыл, кто он такой, забыл, кто она такая, и забыл, что с ним всегда будут происходить такие вещи. Конечность сорвал ткань и картина перед взором девушки. Ему потребовалось мгновение, всего лишь доля секунды, чтобы позволить себе почувствовать всю боль, прежде чем подошел и попытался объясниться, на этот раз фактически используя свои силы на картине, чтобы заставить ее увидеть и понять. Но опять же, он забыл, кто он такой и что с ним всегда будет происходить, и она ушла. Внезапно. Без объяснений и других слов или взглядов. Она ушла, и ее шаги казались ему ударами по сердцу. И Ксавьер переносил их с какой-то легкостью и горькой улыбкой, уже привыкая к ее поступкам. Возможно, так же, как ему суждено любить, ей суждено уйти.