tease

Задрота было приятно дразнить. Не то чтобы в этом было что-то удивительное: тот с самого детства был эмоциональным идиотом и на все реагировал соответствующе — бурно, ярко, открыто, так, что сразу хотелось еще немного его подергать. Посмотреть, что будет, если сделать больнее. Выжать удивленный вдох или блестящие слезы из круглых глаз, заставить веснушчатое лицо показать больше — еще больше, еще ярче, еще немного этих живых чувств. Чтобы тонкие брови взлетали под кудрявую челку от восхищения или сходились над переносицей, а светлые зеленые глаза темнели. Чтобы щеки краснели от гнева, дрожали от обиды смешно изогнутые губы и сжимались кулаки. Со смехом получалось хуже, а виноватая улыбка Кацуки вообще раздражала. И хоть тогда это и имело для него совсем другой смысл, в ощущениях с тех пор мало что изменилось. Просто со временем он начал понимать лучше — и себя, и Деку, и то, что между ними происходит. И хоть об этом не нравилось думать, потому что сама мысль о том, что ему не все равно, что там чувствует задрот, очень бесила, именно на ней Кацуки и зациклился. Особенно физически. Так он себе объяснил это когда-то в школе. Потому что тоже был идиотом. А потом он как-то даже умер. Почти. С тех пор, после войны, с ним часто случались больничные койки — одна, вторая, третья, десятая… каждый усеянный длинными лампами серый больничный потолок будто отламывал кусок от панциря, из которого Кацуки пытался выбраться. Добавлял осознания: он мог умереть. Опять. Судорожный вдох после пустой черноты первым делом вызывал жалкую панику и отвратительное, вязкое ощущение беспомощности. Вторым — мысль «Деку». Неконтролируемую и абсолютно идиотскую. Она билась о черепушку изнутри, давила на глаза и ворочала сухим языком вместо Кацуки, вызывая ужас, давала силы подняться, вывернувшись из трубок и проводов, вывалиться в коридор и, поймав первого же прохожего, трясти его, пока тот не ответит, где. Где, где, где. И как. И как давно. И какой прогноз. «Деку». И перед глазами мгновенно вставало лицо, которое всегда оказывалось рядом перед тем, как Кацуки в эти больницы попадал. Лицо, полное такого ужаса, который Кацуки на нем видеть не хотел. Никогда. И ради собственного спокойствия не стоило, наверное, соглашаться на командную работу, не стоило впускать Деку в свою чертову жизнь, не стоило беспокоиться, сражаться рядом, вообще допускать все эти привязанности и прочее, но когда Кацуки волновался о спокойствии? Все, что касалось Деку, до него всегда доходило не слишком быстро и неправильно, и с этим он тоже провозился долго — больше десяти лет. Зато когда, наконец, дошло, когда все выборы были сделаны и слова сказаны, стало чуть легче. Правильнее, пусть и не нормальнее. Хотя даже со временем желание дразнить задрота никуда не делось. И Кацуки не собирался с ним бороться, особенно когда тот сам напрашивался. Вернувшись из патруля и скинув наручи, он мельком заглянул на крохотную кухню. Увидел там сидящего за ноутбуком Деку и окликнул: — Эй! Какого черта ты расселся тут, тебе рабочего стола мало, что ли? Тот даже не услышал, только нервно поджав под себя тяжелый и наверняка грязный костюмный ботинок. Рядом с локтем на столе стояла нетронутая бутылка с водой, валялись какие-то салфетки и фантик от энергетического батончика. Клацая перчатками по кнопкам, Деку продолжал бубнить что-то недовольное, оторвавшись от реальности. Кацуки презрительно цыкнул и ушел умываться. Давно он этого не видел. Нет, задрот, конечно, оставался задротом, но привычка вываливать в пространство информацию напрямую из кудрявой башки через рот, казалось, осталась в Юэй вместе с детской верой во Всесильного. После войны у многих изменились привычки, Деку не был исключением, а тут даже с кухни не ушел, идиот. Вернувшись, Кацуки мимоходом потрепал его по волосам, заодно чувствительно ущипнув за ухо. — Ауч! — Деку дернулся, схватившись за пострадавшую раковину, и обернулся. — Каччан?! Давно ты вернулся? Я тебя не заметил. Задрот переключился на него, словно по щелчку тумблера, и Кацуки мысленно усмехнулся, доставая из шкафчика еще одну бутылку. — Ты бы и девятибалльное за окном не заметил. — Он оперся бедром на столешницу, отвинчивая крышку. — Ты же не отчеты так страстно строчишь? Заняться больше нечем? Только и можешь, что сидеть и мусорить, как одичавший помойный енот. Или заяц? Или кролик, кто ты там был? Деку предупреждающе нахмурился. В следующую пару секунд на его лице настороженность сменилась стыдом, потом сожалением, затем он оглядел себя, словно только увидел, и растерянно проговорил: — Та фотосессия была в честь праздника, и вообще-то тебе просто костюма не досталось… Но ты прав. Прости, я уберу потом, задумался… И тут же, словно вспомнив, отвернулся обратно, снова вперившись в экран. «Да ты охренел», — почти миролюбиво подумал Кацуки, глотая воду. До следующего патруля, ночного и совместного, было еще полно времени, и Деку вполне мог тратить его на что угодно, но… — Да что там такого важного?! — спросил Кацуки, склонившись над его плечом так низко, что кудрявые волосы тут же полезли в лицо. На экране мелькало какое-то обсуждение. От внезапной близости Деку на короткое мгновение напрягся, но тут же снова начал печатать. Кацуки скосил глаза и увидел, что пух на его шее, прямо над воротником, встал дыбом. Чуть отодвинувшись назад, чтобы говорить в ухо, он добавил: — Ну? Деку передернулся, покрывшись мурашками. — Тут… — он чуть сбился, — спорят по поводу того вора, помнишь, с причудой, позволяющей разогревать себя и предметы, которых он касается, до сверхвысоких температур? Мы ловили его полтора месяца назад. Пишут, что если бы ему встретились не мы, а «Шото», тот не смог бы ему ничего сделать, потому что температура, до которой «Шото» способен разогреться сам, ниже, чем зафиксированный в процессе поимки максимум этого преступника, а мгновенная заморозка здесь будет бессильна. Но я не согласен. Во-первых, насчет льда и заморозки… Я даже написал Тодороки-куну, чтобы уточнить, поднял материалы и посчитал, что если в той битве с Даби за максимум взять… смотри, я составил график с соотношениями… Кацуки громко фыркнул ему в ухо, прямо в волосы. Деку инстинктивно отодвинулся и продолжил трепаться, одной рукой набивая что-то в окошко. Другой он рассеянно почесал ухо, и Кацуки захотелось сделать какую-нибудь гадость. Дать ему подзатыльник, например, больно ущипнуть или толкнуть, чтобы со стула навернулся. Вместо этого он закинул руку ему на другое плечо и потянул к себе, не давая отклониться дальше. Тот снова сбился и закончил возмущенно: — …к тому же, я считаю, что Тодороки-кун достаточно силен, чтобы справиться с преступником, который беззащитен перед грубой силой! Разве нет? Ты как считаешь, Каччан? Посмотри на графики! Кацуки повернул голову, носом отодвинув назойливую зеленую прядку, и раздельно, но тихо сказал: — Я думаю, ты занимаешься какой-то бесполезной херней и спалишься там со своими расчетами, как последний идиот, — прозвучало мягко, и он добавил издевательское: — И-зу-ку. Еще он думал, что Деку прав, а те, с кем он спорит — тупые мудаки, не умеющие обращаться даже с собственными причудами. И если уж двумордый способен был справиться с Даби, то и с тем безумным кипятильником разделался бы легко. Но говорить он об этом не собирался. Никому из них. У него появилась другая цель, и он лучше всех в мире знал, что давать Деку повод бесцельно потрепаться о причудах и поспорить об их взаимодействии — худшая идея, если не хочешь спустить в унитаз три часа своего времени. — Вовсе нет! — Деку поежился, но мысль не потерял. — Здесь в комментарии многие приносят расчеты, это тот популярный сайт, новости с которого постоянно попадают на ТВ! Никто даже не перепроверяет, насколько правдиво то, что они тут пишут в постах, и никто их даже не опровергает… — А-а, — протянул Кацуки, снова взглянув на экран, — с тануки на логотипе? Те ублюдки, которые всем растрепали, что засняли нас на крыше, но потом типа «потеряли» видео? Со скриншотом? Деку будто влетел в стену своего смущения на полной скорости: как был раздраженный и взбудораженный, так же, не меняясь в лице, мгновенно весь покраснел и захлопнул рот с нелепым глухим стуком. Кацуки довольно ухмыльнулся, глядя, как веснушки на щеке быстро сливаются по цвету с кожей. — Это красная панда. Их маскот, в смысле, не тануки, у тануки другой цвет, они больше похожи на енотов, а это красная п-панда, Каччан. И у них не было доказательств… я же сбил ту камеру, помнишь… и они так н-ничего и не выложили… — все еще возмущенно зашептал тот, наконец, собравшись с мыслями, и тяжело сглотнул. — Ну конечно, — Кацуки наклонился еще ближе, коснулся губами внешнего края его пылающего уха, тут же отстранился и продолжил угрожающе: — Всего-то парочка любопытных засранцев увидела, как мы трахаемся, и пообещала показать это всему интернету. Подумаешь. Пусть смотрят. Деку беспомощно и как-то отчаянно мотнул головой, наконец, перестав печатать. Кажется, боролся с желанием закрыть лицо. Затем бросил в его сторону взгляд виноватой собаки, жалобно свел брови и, почесав нос, сложил руки на груди в жалкой попытке защититься. — Если честно, я так и не нашел эту запись, хотя даже попросил Цукаучи-сана сообщить мне, если что-то такое появится. Кацуки почувствовал, как брови невольно поползли вверх. — То есть. Ты. Попросил Цукаучи-сана отслеживать видео, на котором мы трахаемся? Просто, блядь, отлично, Деку, что дальше, покажем Айзаве, Всесильному и твоей матери? Выступим с заявлением? — Э-э… — многозначительно сообщил тот, с повышенным интересом разглядывая стол. — Но твоя мама же знает… — Моя!.. — Кацуки чуть не подавился рычанием, сжимая его плечо. — Эта пронырливая карга только догадывается, она ничего не знает, я ей не говорил! Я не настолько тупой, чтобы разговаривать с родителями о том, чем занимается мой чле… — Каччан! — Деку попытался отгородиться от него, уперся в подбородок затянутой в перчатку ладонью, но Кацуки это только раззадорило, и он резко дернул его к себе. Несколько секунд они сопели, борясь, а потом Кацуки вспомнил, что у него вообще-то был другой план. — И я бы очень вряд ли, — вкрадчиво начал он, ухватившись за чужое запястье и с усилием отводя в сторону, — стал рассказывать всем подряд, что герою войны и всех маленьких детей в Японии, милому и невинному новогоднему кролику Деку нравится, например, когда ему отсасывают после долгого боя… Деку распахнул глаза и шокированно застыл. — …можно прямо не отходя далеко, пока адреналин еще из башки не выветрился. И что он стремно рычит, когда его член толкается в глотку так глубоко, что не получается дышать, а потом не отпускает, держа за волосы, пока не кончит, заставляя проглотить все до последней капли. Не вписывается в образ добрячка, правда? Как думаешь, кролики умеют рычать? Вот была бы сенсация. Лицо Деку загорелось так сильно, что Кацуки почувствовал исходящий от него жар. Дыхание у него сбилось, Деку быстро облизал губы и безвольно уронил руку, уже не пытаясь от него отгородиться. Вцепился пальцами в стул между ног, поерзал и скосил взгляд из-под ресниц, смотря Кацуки куда-то на грудь. Зрачки под пушистой тенью сожрали зеленую радужку, и Кацуки довольно осклабился. Что, ноутбук уже перестал представлять такую важность? Хотя прекращать он все равно не собирался. — Или, например, как думаешь, какой был бы заголовок, если бы они узнали, как герой Деку любит, чтобы его трахали в его маленькую геройскую задницу? Без прелюдии и нормальной подготовки. — Кацуки сделал маленькую паузу, тепло выдохнул, расслабленно устроив руку на другом его плече, и буднично продолжил: — Грубо и жестоко, вздернув, как животное, м? Пока он не кончит первый раз, грязно ругаясь — думаешь, я не слышу, что ты там обычно бормочешь? Ха, я все про тебя знаю, чертов задрот — и не расслабится весь внутри, становясь мягким и податливым, как живая подстилка. Потом, если не захочет вдруг поменяться, герой Деку любит, чтобы его трахали медленно и долго, так долго, сколько только позволит человеческая выносливость. Это не так легко, знаете? Нужен скилл, чтобы выдержать, пока этот кролик утомится. Пока у него не начнут дрожать пальцы, пока из него не потечет, как из дырявого пакета молока, пока он не заноет, как последняя плакса, не выльется досуха и уже не сможет кончать ни от пальцев, ни от языка, ни от члена внутри. Не сможет даже болтать свою обычную фигню, не то что шевелиться… — Ка-Каччан, — сипло прошептал Деку, снова быстро сглатывая и горбясь. — Почему вдруг… Нет, я… Они просто… Что?.. Речь у него не складывалась, и все внимание, целиком и полностью, теперь было в его, Кацуки, распоряжении. Каждый дерганый жест. Каждая секунда этого дурацкого, такого привлекательного смущения. Каждый сантиметр алой, покрытой веснушками кожи, виднеющейся на не закрытых костюмом местах. Губы Деку до сих пор были той же смешной детской формы, и теперь они блестели, приоткрываясь от каждого шумного вдоха. Дышать у него получалось паршиво, грудь вздымалась рвано, словно тот безуспешно пытался выровняться. Стул под ним жалобно заскрипел. Все вместе выглядело как штампованная эротическая картинка. Выглядело приятно. Кацуки демонстративно глянул вниз, на встопорщившиеся под поясом штаны зеленого костюмного комбинезона, и фыркнул. — Или, может быть, твои девочки-фанатки хотели бы узнать о том, что герой Деку именно такой нежный и внимательный, как они и мечтают? — Кацуки запнулся, скрипнув зубами, но тут же заставил себя продолжить: — Что ему нравится лиз… целоваться, лежа в обнимку по полтора часа по утрам, словно клещ, а потом лениво трахаться до полудня или даже дольше. Что он просто охренеть какой прилипчивый и всепроникающий, хуже плесени. Что он очень любит трогать чужие шрамы и тайно дрочит на механические дополнения. Что своим ртом он умеет не только радостно улыбаться, но и насаживаться на член, растягивая губы — неторопливо, словно на самый бесконечный блядский леденец во вселенной. Что ему нравятся стремные позы из инопланетной Камасутры, и он любит неторопливо мучить своего… партнера тормознутыми ласками, утащив под ебаный потолок. Что он тащится, когда его пальцы сосут и облизывают, и чтобы слюна размазывалась по коже ладони, чтобы было грязно и мокро везде, куда может дотянуться язык. Что любит вылизывать сам, использовать не по назначению свои чертовы причуды и затыкать партнера огромными уродливыми игрушками. И как ему нравится трахать кого-нибудь как можно глубже, пытаясь достать своим членом насквозь до горла, не забывая притворяться заботливой сволочью и задавать тупые вопросы. Потому что если у кого из нового поколения и остался еще имидж непогрешимого кролика мира, всем желающего добра, так это у героя Деку… После каждого его слова Деку вздрагивал и горбился все сильнее. В конце, правда, не выдержал и сдавленно расфыркался, и от этого звука что-то внутри Кацуки жадно замерло, прислушиваясь. — Совсем не «кого-нибудь», Каччан, — прошептал тот хрипло. Искоса блеснул зеленью, на долю секунды превращаясь из послушного дрожащего желе в кого-то, с кем Кацуки обычно стоял спиной к спине. Но это явно было против правил, так что Кацуки поцокал языком. — Сами додумают, это, черт возьми, их работа, — небрежно отмахнулся он. — Но я могу отправить им еще пару интересных историй, чтобы расшевелить, а они пусть решают, что можно показывать детишкам в прайм-тайм. Может, нам снять для них доказательства? Или они еще найдут то видео, как считаешь? Оно отлично дополнит вечерние новости. Как там было, не напомнишь? Когда под нами в тот переулок как раз рухнули ебучие леса… Деку резко выдохнул и всхлипнул, утыкаясь лбом в клавиатуру ноутбука. — Я думал, та перекладина выдержит. — Это я сказал, что выдержу! — самодовольно хмыкнул Кацуки. — А та перекладина тебе нихрена подобного не обещала. По экрану потянулся бесконечный пробел, моргая на периферии, и только тогда Кацуки понял, что все это время неотрывно пялился. Впитывал, хищно наслаждаясь происходящим. И чувство, которое появлялось внутри него, было почти идеальным — таким, за которым он гонялся с самого детства. Оно было лучше, чем любая драка с задротом, лучше, чем его слезы и дрожащие губы, чем обида и гнев. Пунцовый, жалобно сгорбившийся Деку дрожал, перевозбудившись, и наверняка живо представлял все, что он говорил, ощущал слова кожей — и ему точно нравилось. Нравилось слушать и послушно переживать. Нравилось вестись на вязкие пошлости, участвовать и поддаваться. Кацуки все это нравилось тоже — хотя ему казалось, что он спокоен. Его не возбуждал подобный треп, но очень заводили сильные эмоции Деку, и это было если не странно, то, по крайней мере, не очень нормально. Хотя они оба нормальными не были, так что черт знает, было ли в этом что-то плохое. Кацуки нравилось новое ощущение. На вкус было похоже на победу. Острое. Как только Деку чуть отдышался и повернул к нему лицо, Кацуки до конца насладился зрелищем. Нос и щеки залило красным, на лбу отпечаталась клавиша, веснушки почти пропали, расфокусированный взгляд смотрел куда-то сквозь, а сведенные домиком брови практически сошлись над переносицей. Идеально. Деку потянулся навстречу, облизал нижнюю губу, с очевидными намерениями придвигаясь ближе, и Кацуки тут же выпрямился, отпуская его. Только ради того, чтобы увидеть, как помутневшие зеленые глаза переполняются непониманием. — Хах. — Он покачал головой, криво усмехаясь. — Да ты тот еще извращенец, Деку. Собрался трахаться еще и в офисе? У тебя же, вроде, не было времени? Ты был дохрена занят. Пойду прогуляюсь, не буду мешать величайшему защищать честь двумордого. Зачем отвлекать героя Деку от подвигов в интернете? От прозвища Деку скривился, как от боли, и простонал сквозь зубы, не отрывая от него больших умоляющих глаз: — Пожалуйста… Но Кацуки не собирался поддаваться. К тому же, они оба знали, что если бы Деку действительно захотел, он мог сделать что угодно, начиная от реализации любого из озвученных Кацуки сценариев и заканчивая вылетом охладиться в весеннее небо. Если не через стену, то, по крайне мере, прямиком через чердачное окно, открыв предварительно форточку, она там специально для этого была ими сделана. Кацуки не успел бы его остановить. Деку мог вообще что угодно, если это не угрожало жизни, и Кацуки вряд ли стал бы его останавливать. Это они очень давно выяснили. В кухонном проеме Кацуки обернулся через плечо, еще раз поймал несчастный взгляд и гадко ухмыльнулся, бросив: — И не вздумай здесь дрочить. Твои же правила, помнишь? Ничего такого в офисе, бла-бла-бла, неправильно, грязно, неприлично. Ответом ему был тихий стук — кажется, Деку снова ударился лбом о клавиатуру и вдруг негромко рассмеялся. И на грани слышимости произнес: — Жестокий ты, Каччан. Слова казались смутно знакомыми, но эффект был неожиданным. Уходя, Кацуки чувствовал, что тоже вот-вот начнет улыбаться, как идиот. Удовольствие — странное, пузырьковое — поднималось вверх и щекотало голову, заставляя кровь гореть. Уже в коридоре задрот хлопнул дверью и догнал его окриком: — Каччан, подожди меня! Я с тобой! Кацуки притормозил, но в ответ крикнул: — Еще чего! Сзади раздался топот, Деку поравнялся с ним у лифта, останавливаясь рядом. Так открыто и по-доброму улыбнулся, что Кацуки сразу сморщился, чувствуя какой-то подвох, но не успел ничего сказать: лифт приехал. Когда двери закрылись, Деку встал рядом с панелью, с большим интересом разглядывая кнопки. Повернул голову к Кацуки, почесал нос и, для надежности похлопав глазами, очень невинно спросил: — Лифт же уже не офис, да? Фактически, это же общее здание, здесь много разных офисов, не только наш, так что считается отдельным помещением. И Кацуки хмыкнул, чувствуя, как мягко тормозит кабина. Дразнить Деку всегда было приятно. Оказалось, еще приятнее, если он при этом все-таки будет все понимать как надо, смущенно улыбаться, растягивая свои нелепые веснушки, сдерживать смех и вести себя как придурок, продолжая игру. И если обижаться и ныть — то не по-настоящему. Только эти, правильные эмоции почему-то приносили полноценное удовольствие. Впечатываясь лопатками в стенку, Кацуки насмешливо выругался в напористый поцелуй и подумал: потому что теперь, наконец-то, это нравилось им обоим.