Вопросы на ответы

ПЕРСОНАЖИ: Ротгер Вальдес, Олаф Кальдмеер ВОПРОС: В ходе военных действий Вы стали калекой. Как будете справляться? __________________________________________________ Ветер ломился в окна и завывал — жалобно, неистово, заставляя остатки ясеня, погибшего в день приснопамятного сражения, страдальчески скрипеть. Однако пламя свечи на подоконнике горело ровно, а призрачный шелк занавесок не рябило и малейшее дуновение. Без позволения хозяина в этих стенах не гулял даже ветер. Гостеприимная тюрьма, внезапно ставшая домом. Единственным теперь уже. Голова не болела уже давно, это склоняло к соблазну, но эсператия не одобряла злоупотребление. И не то чтобы все было так уж скверно, но впервые за долгое время неудержимо тянуло напиться. В то утро, когда Вальдес нагрянул из очередного плавания, Олаф еще спал. Подозванный слуга сказал, что господин дома, и Кальмдмеер спустился, чтобы поприветствовать своего милостивого тюремщика, но того уже не было. Зато обоняние мгновенно взбудоражил знакомый до хрипа запах соли и ветра. В Хексберг недостатка морского воздуха не было. Олаф нечасто рисковал спуститься к родной стихии, не желая бередить раны, так старательно заклеенные листами святого писания. Но та предательства не простила и пришла сама — с усталыми моряками Астэры и буйными шквалами, исхитрившимися у порога швырнуть в лицо пригоршню стылых брызг. Прошло больше недели, но пересечься с Ротгером так и не удавалось, к пленнику он не заходил, а выспрашивать слуг Кальмеер не счел уместным. Что-то изменилось. Посетителей в доме стало вдруг нехарактерно мало. Их не звали — или, пуще того, не пускали? Зато зачастил сухонький пожилой мужчина в слегка потертом мещанском платье и с большим чемоданом. В другом месте Олаф принял бы его за городского лекаря, но зачем он мог понадобиться адмиралу, в распоряжении которого услуги лучших судовых врачей? И все же мысль не давала покоя. Бешеный ранен? Настолько незначительно, что не хочет беспокоить друзей — или настолько серьезно, что не желает их пугать? Тревога немного отступила, когда в один из вечеров, углубившись в молитву, Олаф расслышал голос Кэналлийца внизу. Стоило слову создателевому отзвучать, бывший адмирал спустился вниз, но Вальдеса снова не застал. И все же спутать Олаф не мог, а серьезность раны не обязывала лежать и молчать. А еще через два дня дверь с треском распахнулась под напором разъяренного Альмейды. Он не спрашивал разрешения и не слушал слуг, утверждавших, что хозяин не принимает. Привычки подслушивать Олаф не имел, но талигойские офицеры кричали так громко и долго, что все попытки не заметить скандала провалились. Слов было не разобрать, но по отрывкам складывалась суть: Ротгер что-то скрыл от начальства, чем оное оказалось крайне недовольно. Наконец Альмейда ушел, громко хлопнув дверью. А через час вернулся в сопровождении нескольких моряков и лекаря. Олаф и раньше был почти уверен в свой догадке, но знать точно оказалось на удивление неприятно. Бешеный в конце концов доигрался и не смог выскользнуть из когтистых лап Судьбы, но поставить об этом в известность адмирала не посчитал нужным. Настолько не посчитал, что предпочел услуги стороннего врача, лишь бы не разглашать. Вот только навечно такое не скроешь, и тут возвращался вопрос: к тому моменту, когда слухи дойдут до Альмейды, Ротгер собирался поправиться или умереть? Стучаться к Вальдесу было почти страшно, но дольше перемусоливать одни и те же мысли в одиночестве Кальдмеер не мог. Приглашение войти прозвучало бодро, однако, переступив порог, дрикс уткнулся взглядом в спину хозяина. — Присаживайтесь, господин адмирал. — Если я не вовремя… — разговаривать с чужим затылком было не слишком приятно, но уйти, не получив ответы — попросту глупо. — О нет, вы очень кстати. Вина не предлагаю — откажетесь, но на столе была вода. Я сегодня дурной хозяин, но вы сюда не ради светской беседы пришли. — И ради чего же я пришел? — устроившись в кресле, Олаф впился глазами в спину южанина. Тот стоял прямо, опираясь руками о подоконник, но, кажется, без напряжения. Если у него что-то и болело, со стороны было не угадать. Или, все же, это ошибка, и кошкин сын, как и всегда, выбрался из Заката невредимым? — Вы слышали, как любезный альмиранте сносил двери и упражнялся в командном тоне, а потом наверняка видели процессию с лекарем во главе. А теперь вам любопытно, не придется ли искать новый дом, если хозяин этого скоропостижно скончается. — Ротгер! — Да, правда, — голос Вальдеса смеялся. — Как я мог подумать такое о праведном эсператисте? Вы скорее опасаетесь, что я отойду в мир иной, не покаявшись. — А есть причины туда отправиться? — поймал мысль за хвост Олаф. Разговор не нравился, его следовало заканчивать, но не уходить же ни с чем. — Я вижу, что вы мне не рады, потому не буду навязываться. Но прежде ответьте — вы ранены? — Я рад вам, — возразил Ротгер. Он больше не смеялся, это не могло не насторожить. — И в мир иной я не собираюсь. Будь Судьба чуть милосерднее, это произошло бы пару недель назад на палубе, но она, видимо, решила предъявить мне счет. — Ротгер, — повинуясь неясному порыву, Кальдмеер встал и, приблизившись, тронул хозяина дома за плечо. Непозволительная фамильярность, но пялиться в напряженную спину сил не было. — Посмотрите на меня. Что… Конец фразы застрял в глотке. Вальдес резко обернулся, и все стало ясно. — Посмотрел, — в голосе южанина звучал непривычный холод. — Вы удовлетворены? Молчание было слабостью и почти предательством. Олаф кожей чувствовал, что Ротгер ждет от него холодной отповеди о том, что это не повод грубить. Ждет, что ему скажут, какая это глупость и мелочь. Но Кальдмеер мог лишь беспомощно смотреть на широкий шрам пересекающий лицо там, где раньше были глаза.

* * *

— Не думаю, что из меня выйдет почтенный наставник, — Вальдес смеялся, но да когда это кого-то удивляло? — Я не умею пристойно гневаться, сразу начинаю швырять в непонятливых тяжелые вещи. С одной стороны, это вразумляет, с другой — в моем нынешнем состоянии я могу случайно зашибить невинных. — Вы преувеличиваете, — за прошедшие месяцы Олаф почти привык, что Бешеный сидит, отвернувшись от собеседника. Черная полумаска без прорезей надежно прятала пугающие следы последней битвы, но мужчина то ли по привычке, то ли из упрямства садился лицом к окну или к камину, будто наблюдая за пляшущими языками пламени или мелькающими за стеклом силуэтами. — Думаю, это хорошая идея. Ваш опыт и знания могут помочь многим молодым офицерам — так почему бы не начать передавать их, коли уж есть для этого время? — Вот и альмиранте то же самое твердит, — смуглые пальцы безошибочно сомкнулись на хрустальной ножке бокала. Вальдес хорошо справлялся, даже очень, порой чудилось, что он родился слепцом или вовсе не терял зрения. Моряки смеялись, что ему кэцхен на ухо шепчут. Правда, смеялись только при нем и только потому, что южанин каким-то шестым чувством улавливал тревожные сочувствующие взгляды и мигом вставлял плакальщиков вон, пока рядом с ним не остались только те, кто выучился улыбаться, глядя на беду. — Пожалуй, я даже прислушаюсь. Тетушка будет в восторге — я наконец перестану распыляться по всем ветрам и посвящу себя благородной цели воспитания молодежи. Может, мне еще и жениться, как думаете? — Только если найдется несчастная, способная вынести ваш невозможный нрав, — Олаф усмехнулся, почти искренне. Бравада Вальдеса никого не обманывала, да и не могла. Тем более Кальдмеера, слышавшего в тот первый вечер слова о том, что произошедшее хуже смерти. Поначалу он боялся, что Бешенный скрывал свое состояние потому, что собирался свести счеты с жизнью. И хоть со временем выяснилось, что тот попросту надеялся оттянуть момент, когда вражеские шпионы пронюхают, что Закатная тварь вышла из игры, опасение еще долго гнездилось в мозгу. Теперь же, кажется, настроение Ротгера и правда улучшилось. По тону и поведению что-то разобрать было сложно — и все же Олаф чувствовал необъяснимый подъем. Какой бы ни была идея, вернувшая раненому присутствие духа, это было хорошо. — Да, пожалуй, с женитьбой я поторопился, — опустошенный бокал вернулся на стол. — А вот сказать Рамону, чтобы подослал ко мне парочку самых бестолковых юношей, чтобы предаваться разгулу под видом обучения, можно прямо сегодня. Мне кажется — или на улице солнце? — Вы правы, — как Ротгер определял погоду, оставалось загадкой. Можно услышать ветер или дождь, но почувствовать через окно лучи солнца, не греющего в это время года? — Вот и прекрасно, — мужчина неожиданно поднялся, и в руках его Олаф заметил нить крупного жемчуга. — Думаю, мне пора выбраться из берлоги, я все же не медведь. Вы не проводите меня? А то не ровен час девочки обидятся, что я о них забыл, и начнут шалить в заливе, а такого нам сейчас ой как не нужно.

* * *

Дорогу на гору Олаф помнил смутно, но с поиском проблем не возникло. Вальдес шел легко и быстро, будто видел путь не хуже провожатого. Может, и правда его ведьмы водят? Так или иначе, настроения это не портило. Ротгер потерял зрение, но он жив, не утратил ни ума, ни ловкости. Не видеть моря — что может быть страшнее для капитана, но ведь можно его слышать, верно? Чувствовать. Прокладывать маршруты по картам ему уже не светит, да и в абордажную свалку не ввяжешься — но руководить флотилией можно и вслепую. Только как это объяснить самому Вальдесу? А, может, и не нужно объяснять? Может, потому Бешеный и летит, словно на крыльях, что осознал наконец, что жизнь не кончена? Высокий утес с одиноким деревом показался знакомым, хотя Кальдмеер и не смог бы поклясться, что в прошлый раз любимец ведьм оставлял подарок в этом же самом месте. Но Ротгер остановился и широко улыбнулся. — Я скучал по этому запаху, — мужчина слегка запрокинул голову, позволяя порыву с моря вплестись в волосы. — И по звуку. За закрытой дверью все это просто забыть. — Никто не держит вас за дверью, — место для разговора было подходящим. Вальдес поймет, должен понять. — Я не буду притворяться, что понимаю, что вы чувствуете. Но я знаю, каково это, когда жизнь становится с ног на голову, и все, что было для вас важно, летит к кошкам. Вы потеряли многое — но не все, верно? — Не все, — южанин улыбнулся совершенно счастливой улыбкой. Голос был спокоен, и отчего-то сделалось тревожно. Сейчас, стоя на перепутье, он выглядел умиротворенно, как человек, давно принявший решение. — Я вполне могу жить на суше, отдавать приказы, обсуждать стратегии и слышать прибой за окном. Могу принять все это и смириться. Но не хочу. Это уже буду не я, а не я мне не нужен. Разорвав ожерелье, Вальдес швырнув драгоценную россыпь навстречу ветру. Ослепительный солнечный свет отразился в жемчужном дожде и белозубой улыбке. Олаф понял все на мгновение раньше, но сделать ничего не успел. Он метнулся вперед, но пальцы сомкнулись впустую. Гибкое тело южанина изогнулось в молниеносном прыжке и устремилось вслед за последним даром морю.