Внутри все рвут цветы

***

      Глоток воздуха — глоток боли. Он едва мог дышать — что-то словно давило на грудь. Отталкиваясь от стены, Ксавье с трудом передвигал ногами. Остался все один лестничный пролет и, возможно, ему повезет, и он выживет. Крайне маловероятное событие. В легких будто вырос терновник, царапая своими шипами все вокруг, и, казалось, что растению удалось дотянуться даже до сердца. Шаг, еще один. Совсем немного.       Мучительная боль сжала грудь, и Торп упал на колени, схватившись за горло. Глотку нещадно царапало. Вдох, и воздух не проходит в грудь. Он блокируется в горле удушающим комом. Мысли в голове носились как ураганный ветер, на глазах была мокрая пелена. Он никогда не думал, что сможет испытывать в один момент столько чувств — боль, ярость, ненависть, перемешанные со страданием, обидой, надеждой и горькими заблуждениями. Его душа словно кратер вулкана, где бездна с бурлящей опасной лавой, вот-вот готовой выплеснуться наружу и испепелить как минимум все вокруг. Агония овладела им — наверное, так люди сходят с ума. Черт возьми. Ксавьер не хотел умирать, но глаза уже застилала темнота, передавая его душу во власть костлявой.

***

      Смерть не догнала его. По крайней мере не в этот раз. Но на этом, к сожалению, хорошие новости заканчивались. Его поразило крайне редкое, почти невозможное заболевание. Сначала он подумал, что это какой-то вирус. Возможно Ксавье подхватил его, когда помогал во «Флюгере», но все оказалось гораздо сложнее.       Ханахаки.       Смертельно красивая болезнь от нераздельной любви. В его легких в прямом смысле росли цветы, которые вскоре он начнет извергать из себя. Сначала лепестки, затем цветки, а в самом конце целые соцветия. В итоге Ксавье когда-то станет прекрасной клумбой. Интересно какие цветы любила Уэнсдей?       Он опять закашлялся, легкие свело болезненной судорогой. Все горело, будто внутри впивались тысячи иголок. Схватившись за книжную полку, он едва устоял на ногах. Приступы учащались, приближая неминуемый исход. Ксавье слишком молод для столь ранней смерти.       Ему вновь повезло, кашель перестал разрывать глотку в клочья. Очередная книга, не давшая ему никакой дополнительной информации, была возвращена на место. Что ж это за напасть такая?       Казалось, об этой странной болезни не знал никто в мире, и Торп вполне мог бы быть первым неудачником, заболевшим ею, но директор Уимс явно дала понять, что такие прецеденты уже были, хоть и не так много, как хотелось бы. Хотя он все еще оставался неудачником. Болезнь разбитого сердца, неразделенной любви. Бьянка разбила ему сердце, оставив зияющую дыру груди, но ханахаки обошла его стороной. Уэнсдей не сделала ничего подобного, она не сделала ничего. Не давала ему никаких обещаний, так почему…? Почему он должен умирать из-за глупого сердца, которое не могло перестать любить ее? — Ксавье.       Ее голос прозвучал неожиданно, что даже на мгновение он подумал будто это мозг издевается над ним. Уэнсдей смотрела на него снизу вверх непривычным взглядом. Она знала, чертова Уимс рассказала ей. Именно поэтому Аддамс пришла жалеть его. — Уэнсдей, — его голос чуть дрогнул. — Я слышала ты болен. Он усмехнулся. — Конечно, могла бы ты пройти мимо такой ситуации? Ксавье Торп — идеальный подопытный кролик для мисс Уэнсдей Аддамс, ее очередного исследования и, возможно, очередной книги.       Горло опять начало царапать изнутри, кашель пытался вырваться наружу, принося с собой мучительную боль. Голова кружилась, перед глазами запрыгали черные мушки. — Мне не нужна…       Сдерживаемый кашель все же вырвался наружу, раздирая горло в кровь. Легкие с каждым ударом сердца словно прошивали тысячи раскаленных игл, зрение начало подводить — перед глазами двоилось. Ему пришлось ударить себя кулаком несколько раз в грудь, чтобы освободить лёгкие. На его ладони был темно-фиолетовый лепесток, почти черный. Морозник — идеальный цветок для Уэнсдей. Что ж, началась очередная стадия. — Мне не нужна помощь или жалость. Пожалуйста, уходи, — он сжал ладонь, пряча в ней лепесток. — Я собираюсь во «Флюгер», хотела пригласить тебя.       Сердце предательски замолчало. Один-два-три. И вновь забилось, но уже сильнее, с каждой секундой набирая обороты. Оно требовало разуму подчиниться, заставляя Ксавье сделать выбор, который ему не сильно нравился. Ложь. Хоть его и тянуло к Уэнсдей, но быть в стороне — лучшее решение. Ложь. Вряд ли, конечно, она будет сожалеть, если он умрет из-за болезни. Однако так будет лучше для всех. Ложь. — Хорошо, — неожиданно срывается с его губ, словно сердцу подчинилось все тело, и его пробивает сильнейшая дрожь.       Аддамс просто кивнула, разворачиваясь на месте, и Торп покорно проследовал за ней.

***

      Во «Флюгере» было людно, как обычно. Ксавье натянул капюшон, скрывая свое лицо от пристальных взглядов нормалов. Ничего нового, так было всегда, но сегодня внимание ощущалось особенно остро. Словно все вокруг, и в школе, и в городе, были в курсе его странной болезни, которая, казалось, отпустила его. Неудивительно, ведь рядом была Уэнсдей. Кажется, мисс Уимс упоминала о таком эффекте. Вот почему они были здесь. Ему лишь было интересно: было ли это желанием Аддамс? Вряд ли ее могли принудить к этому, она всегда была себе на уме и действовала лишь из собственных планов и побуждений. — Я закажу нам напитки, — девушка поднялась на ноги.       Ксавье шумно выдохнул, скользнув пальцами по лицу. Зачем он согласился? Ему просто необходимо держаться подальше от нее. Вся эта ситуация выглядит так, словно она жалеет его, словно он пользуется ею. И он не знал от чего ему было тошно сильнее. — Латте с тремя ложками сахара и карамельным сиропом.       Он недоуменно уставился на нее. Откуда Аддамс знала? — Не надо так смотреть на меня, — обхватив маленькую чашечку за ручку, она поднесла ее к губам и сделала небольшой глоток. — Я могу неправильно понять твои действия.       Уэнсдей лишь едва заметно пожала плечами, обращая свой взгляд к окну. Очередная порция тишины, которая почти звенела у него в ушах. Молчать у них получалось гораздо лучше, чем вести беседы. Да, и о чем? О монстре? О расследовании? Аддамс была словно закрытая на тысячи замков книга, которая при этом еще и написана на древнем, никому неизвестном языке. Ее просто невозможно понять, невозможно прочитать ее мысли, а ему бы хотелось знать, что скрывается в ее крошечной голове.       Вздох с хрипотцой, он опускает взгляд. На молочной пене было сердце. Как иронично. Из-за недавнего приступа в горле стоял ком, и Торп никак не мог найти в себе силы начать пить кофе, которое купила для него она. Черт возьми, разве он не мечтал об этом? О том, что будет проводить вечера во «Флюгере» вместе с ней. О том, что между ними может быть что-то большее, чем… недодружба? У него не было иных слов, чтобы правильно охарактеризовать то, что происходило между ними. Не дружба, не флирт, непонятно что. Он не хотел с ней дружить, а она хотела Тайлера… черт возьми. — Ты ведь знаешь, что в этом нет твоей вины. Тебе не нужно этого делать. — Никто не может мне указывать, что мне делать. Мне нужна была компания, я решила, что ты подойдешь. — Но ты могла позвать его. Внутри что-то защемило, а горло будто вновь сжала невидимая рука, чуть придушив. — Но захотела позвать тебя. Тебе не нравится кофе?       Он качнул головой. — Тогда почему ты не пьешь? — Жду когда остынет.       Ее брови взлетели вверх. Лишь на мгновение, а затем на ее лице вновь появилась привычная ему эмоция. Эмоция безразличия и олимпийского спокойствия. Как она это делала?       Схватив ложку со стола, Ксавье наконец стер ненавистное сердце, перемешав напиток. В горле все еще был ком и ничего не лезло. И все же не стоило идти сюда с ней. Что было бы окажись Тайлер здесь? Как бы повела себя болезнь? Запустила бы свои стебли еще глубже в сердце или попыталась убить его кашлем? Он запустил ладонь в карман толстовки, выуживая темный лепесток, словно безлунная ночь. Какой же красивый, как и Уэнсдей. Бархатный, чуть колючий местами. Само совершенство, как и Уэнсдей. — Какой цветок? — неожиданно спросила она. — Что? — Какой я цветок? — Не знаю, — солгал он, пожимая плечами. — Тебе стоит обратиться с этим вопросом к Торнхилл. Это же она у нас помешанная на подборе цветов для учеников.       Уэнсдей одарила его тяжелым взглядом. — Ты же понял о чем я, Ксавье. — Эта стадия еще не наступила.       И вновь ее бровь вздымается вверх. Она знает, что он лжет, но Ксавье ничего не может с собой поделать. Изначально Аддамс первой провела черту между ними, он лишь продолжает ее соблюдать. Не приближайся к ней, не строй ложные надежды. У судьбы на тебя, Ксавье Торп, иные планы.

***

      Каждый день он проводил в мучениях. Он с трудом отхаркивал черные лепестки, вперемешку со своей кровью. Цветы, до отказа заполняющие легкие, не позволяли воздуху свободно проходить, и Ксавье задыхался, теряя сознание и власть над телом.       Дни стали одинаковыми и невыносимыми. С отвращением он сжимал испачканы в крови лепестки в ладонях. Торп знал чем это закончится, но перестать любить не мог. Наоборот, все его мысли занимала Уэнсдей. И чем больше его мучали эти чувства, тем чаще и сильнее были приступы. Стебли уже обвились вокруг его сердца и легких, впиваясь шипами, намереваясь разорвать его в клочья изнутри. Приступы кашля учащались, по бледной коже проступали струйки крови из глубоких ран, откуда виднелись цветы морозника. Облокачиваясь о стену, Ксавье опустился на холодный пол, чувствуя тяжесть в груди. Он хрипло вздыхает, чувствуя как грудь пронзает болезненным спазмом, осталось совсем немного — черные лепестки уже зацвели в его в сердце. — Пожалуйста, хватит… — его губы едва шевелятся.       Он не знает кому молиться, чтобы это скорее закончилось. Смерть — самое милосердное, что могло бы с ним произойди. Но сила, с которой Ханахаки над ним издевалась, все нарастала, не отпуская на покой. Будто в этих мучениях был великий смысл.       Очередная волна кашля, царапающая горло и легкие. На деревянном полу смесь крови и цветов. На коже проступают побеги, разрывая кожу с отвратительным звуком, а из свежих, кровавых ран распускаются новые цветы. Там, где капала его кровь, расцветал морозник. — Кто-нибудь… — зашептал он.       Ксавье не хотел умирать один. Хоть он и молился, чтобы все это закончилось, но страх холодил кончики пальцев. По щеке скатилась слезинка. — Пожалуйста… помогите…       Где то в дали раздавались шаги. Лепестки и целые цветочные созвездия неконтролируемо вылетали из горла. Может хотя бы его кашель привлечет к нему внимание? Глаза застилала мгла, сердце громко стучало, воздух почти не пробивался в горящие огнем легкие. — Уэнсдей… — он протянул ладонь к силуэту девушке.       Была ли она реальна или просто мозг играл с ним в плохую шутку — все равно. Ксавье явно ощущал знакомый запах и тепло ее тела. Их пальцы переплелись, и острая боль ушла на второй план, позволяя насладиться нежностью ее рук. Девичьи губы шевелились, но шум в ушах не позволял различить ни звука. Кашель затих, но внутри, словно змеи, расползались побеги. Глаза его закатились, а губы приоткрылись, с них слетел его последний вздох, и распустились сотни цветов морозника.