Праздник требует хлеба!

      На часах стукнуло 11 часов ночи, на фоне играла музыка из телевизора. На нем мелькали яркие огоньки, показывали выступления разных артистов народной эстрады и поздравления от ведущих программ. Никому не было интересно то, что там играло, никто не смотрел, однако прибор никто не выключал. Он шумел так, для красоты и атмосферы приближающегося праздника. На кухне еще хлопотали Сигма и Александр, хотя, казалось бы, и так целый стол накрыт, ставить будет некуда, да и гостей было не так уж и много, они бы не осилили всю стряпню этих двоих. Гончаров, что сидел на кресле в гостиной, то и дело поглядывал на стол с салатами, но старался держать себя в руках, дабы потом не схлопотать от своих сожителей. Но «получить по шапке» предстояло другому. Достоевский докуривал на балконе последнюю сигарету Winston’а и смотрел в окно. В прошлом году на этом же месте он докуривал точно такую же последнюю сигарету и обещал себе, что в следующем году он точно бросит. Вспоминая об этом сейчас, Федор усмехнулся: «В этом году даже пытаться вновь не буду. Бессмысленно.»       Вдруг он опомнился от своих размышлений – сигарета догорала и больно обжигала костяшки пальцев. Тепло. Жарко.       Внезапно он услышал причитания со стороны квартиры, а если быть точнее – с кухни. Голос Сигмы звучал довольно сурово, приказным тоном, что всем ничего не оставалось кроме как смиренно его выслушивать и внимать каждому его слову. Через окно с балкона Достоевский заметил, как один из его сожителей медленно встал с дивана и уверенной походкой двинулся прямо к нему. Дверь приоткрылась, и, выдыхая пар изо рта, Гоголь пояснил обстановку дел. - Сигма отправляет нас в магазин. По всей видимости за хлебом. Неужели мы попали в одну из самых глупых ситуаций, которые обычно бывают в анекдотах? - Я более, чем уверен, что посылают только тебя, однако одному идти тебе не хочется и потому зовешь меня сопроводить до магазина? – вопросил Федор. Он уже давно прекрасно знал, что на уме у этого человека, поэтому читал его буквально насквозь. Он понимал, что все так, как он и сказал, хотя, даже это знание не давало особой причины отказываться. И Гоголь это знал. Да и что такого может произойти во время обычной прогулки за хлебом, ведь ближайший открытый магазин всего в пяти минутах ходьбы.       Дабы не терять ни минуты драгоценного времени, Николай схватил своего сожителя за грудки и вытянул с балкона внутрь, после чего повел в прихожую к крючкам с верхней одеждой, подал чужое светло-серое пальто и, заранее схватив с собой связку ключей, накинул куртку. Полностью собранные они вышли из квартиры, хоть и не без скандала. Очередная отпущенная со стороны Достоевского едкая шутка, затрагивающая честь Гоголя, не прошла даром, и за какое-то «Дамы вперед» шутник был сурово наказан оттоптанной ногой. Однако даже подобные ответы оппонента на его действия ничуть не сломили его желание надругаться над ним и дальше, из-за чего вскоре он снова возле выхода из подъезда получает несколько сильных ударов. Выйдя на улицу, стало куда свежее, чем внутри здания, хотя морозный воздух не позволял спокойно вдохнуть в полную грудь – попусту замерзнешь. И стоило Федору немного расслабиться, как его тут же схватили за предплечье и бегом повел за собой спутник. - Времени… Мало… Не успеваем… Бежим. – только и мог сказать запыхавшийся Гоголь.       Времени и впрямь оставалось мало, каких-то минут пятнадцать, а того и меньше, приходилось лишь молиться богу на то, чтобы в здании магазина не было очередей, иначе шансы на успешное возвращение вовремя были почти мизерными, если не стерты в пух и прах. Но хотел было Федор разогнаться, как проскользил на застывшей луже и с грохотом упал, однако путник рядом скоро это заметил и, быстро подняв того за плечи, помог встать. - Ты чего разлегся? Совсем не понимаешь, в какой мы ситуации сейчас находимся? Нам нужно бежать, что есть мочи, а не лежать на земле, звезды рассматривать.       И в самом деле, звезд действительно было много, однако не от того, что небо чистое, а от того, что в глазах заискрилось при резком падении и последующем ударе головой. Так они и бежали вместе до самого супермаркета, вздохнув с облегчением, они вошли внутрь, но после него накатило дикое отчаяние. Очередь! Видать, не одни они такие простофили из старых анекдотов за триста, которым по какой-то причине приспичило купить перед новым годом буханку хлеба. Встав за мужчиной в черной куртке, они заметно расслабились, все равно если они будут нервничать, очередь не пройдет быстрее. Когда настал их момент, и они уже почти купили эту чертову булку, внезапно перестала работать касса. Пришлось ждать около пяти минут, чтобы она вновь заработала, что дико капало на мозги двум покупателям. Времени-то все меньше и меньше, а они даже ничего купить не успели, что за сплошное невезение! И только-только Федор расплатился, как Николай схватил его за ворот пальто и помчал на выход. Осталось лишь ровно пять минут! Несясь по тротуарам сквозь темные проулки, они старались сократить путь до дома, хотя времени все равно было недостаточно. Пытаясь максимально ускориться, Гоголь рванул еще быстрее, таща за собой бедного Достоевского, между прочим, заядлого курильщика, который не привык к таким внезапным пробежкам и уже чуть ли не задыхался. Буханка хлеба была в руках, до подъезда оставалось каких-то жалких метров 6, но свыше решили поступить по-другому. Коля поскользнулся на льду и пластом упал в ближайший сугроб, да еще и своего друга унес за собой. У обоих тяжелая отдышка, пар валил отовсюду, жарко было невыносимо, лишь снег создавал легкое ощущение прохлады, дышать становилось больно, а ноги уже не несли, встать было невозможно. С момента падения прошло лишь около двух минут, однако для них они казались ничтожными десятью секундами, не более. Более-менее отдохнув после бега, они взглянули наверх. Теперь были видны поистине настоящие звезды, а не те, что показывались при падении. На небе было лишь несколько облаков, что не спеша двигались вперед от ветра. Казалось, даже пар изо рта присоединялся к ним и медленно уплывал вдаль. Вдруг Гоголь резко подорвался, достал телефон и посмотрел время. Заметив, что уже через минуту начнется весь праздник, а они до сих пор даже не у дверей подъезда, он взволновался сильнее. Но стоило повернуть голову в сторону Федора, как все волнение и напряжение просто улетучилось, как будто и не появлялось никогда. Было чувство, будто время просто замерло. Достоевский наблюдал за звездами в небе и легко улыбался, казалось, что в глазах что-то искрилось, возможно, это были именно они. А Николай молча наблюдал за каждым его движением его глаз, рассматривал черты лица, затаив дыхание. Ах, надо отвернуться, но даже с трудом это не удавалось, взгляд был прикован к одному только Федору, что в упор не замечал этого, а может и замечал, просто не хотел ничего говорить. Вскоре и он повернул голову в сторону спутника. Их взгляды пересеклись, из-за чего Николай невольно покраснел, однако благодаря морозу, это было незаметно, он ведь и без того был красноватым от холода.       Наконец, собравшись с мыслями, он подозвал своего близкого друга по приятной форме имени и сказал: - Знаешь, Феденька, я вообще не думал, что это будет именно в такой ситуации и при подобных обстоятельствах, однако молчать я больше не намерен.       Достоевский озадаченно нахмурился, как бы вопрошая, что тот имел в виду. И Гоголь прочел это в его взгляде и выражении лица. Коля понимал его без слов, а тот, в свою очередь, просто был единственным, кто понимал его в ответ. - Я понимаю, что это будет достаточно неожиданно, и скорее всего ты мне даже не поверишь, однако это стоит того, чтобы меня выслушать. Мы уже давно знакомы, и я рад быть твоим близким другом. Однако, есть одна вещь, которая меня уже очень долго мучает. В общем, я тебя… – начались звуки взрывов фейерверков, где-то завизжала сигнализация машин, крики из домов были слышны, кажется, отовсюду на расстоянии километра, настолько громко, что последних слов было попусту не слышно. От этого же шума Федор зажмурился, но продолжил кричать, чтобы узнать, что тот все-таки хотел сказать. - Что? Не слышу, говори громче, из-за фейерверков ничего не разобрать!       Набрав полные легкие воздуха Гоголь присел на снег и заорал во все горло: - Читай по губам! Я сказал, что люблю тебя, придурок, что тут было непонятного?!       Однако со слов «люблю тебя» шум внезапно прекратился, отчего это признание было слышно на всю улицу. Начавшиеся пара секунд неловкой абсолютной тишины давили на уши и заставляли Николая пожалеть о своем решении, так как длились по ощущениям целый час. Да и, кажется, Достоевский и сам ничего не понял до конца, настолько был в шоке от подобных слов. Но по прошествии этого недолгого на деле времени из нескольких квартир начали доноситься пожелания взаимной любви, комплименты решительности парня и громкий свист. «Вот это мужик!» – донеслось от пьяного парня с балкона. «Молодец, так держать!» – с присвистом крикнула какая-то левая женщина. Однако слова эти не придали признавшемуся сил и уверенности. Гоголь снова повернулся лицом к Достоевскому и своим пронзительным обеспокоенным взглядом будто умолял поскорее ответить на его признание, уже даже неважно как, отказом или принятием его чувств. Но у Федора на лице больше не было того удивленного взгляда, наоборот, оно приобрело нотки задумчивости. От этого Николаю стало немного легче, возможно, он еще не обречен на абсолютный отказ. Тишину между ними решился первым нарушить Федор бормотанием со своей стороны. Не удержавшись от любопытства, Николай переспросил: - А?       И на его вопрос незамедлительный ответ: - Хуй на. Что слышал.       Гоголь не сдержал смешка, уж больно странной и неловкой была эта ситуация, а тот еще находит время на глупые рифмы в ответ. Вскоре он не то, что усмехался, а уже во всю смеялся со слов спутника, что застало того врасплох, однако даже этот факт не позволил ему замолчать. Вдоволь насмеявшись, Николай снова кинул быстрый взгляд на второго и произнес: - Так я потому и спрашиваю, что не услышал. Повтори! - Я сказал, что не могу утверждать, будто тоже люблю тебя, это была бы ложь. Однако и ненависти я к тебе не испытываю.       Этих слов вполне хватало Гоголю, чтобы принять их за согласие. Все это время он старался держать себя в руках и не делать ничего лишнего, но с нахлынувшим счастьем и облегчением, он полностью раскрепостился и прыгнул на Достоевского с объятиями. - Боже, я так рад, так рад…       И хотел было Федор приобнять в ответ, как со стороны послышалось немного неловкое «Кхм-кхм». Они оба обернулись на этот звук и резко отцепились друг от друга. За ними стоял, покачиваясь и присвистывая, Сигма, который старался делать вид, будто ничего этого не видел и не слышал, да и вообще не выходил из дома последние минуты три. Однако после того, как его заметили, он встал ровно, по струнке, и приказным тоном обратился: - Хлеб на базу. Гончаров без него салат не ест, до сих пор сидит мучается, пока вы тут обжимаетесь в снегу. Давайте домой уже пойдем, а то замерзнете.