archives des sentiments

Морозным декабрьским днём Джисон понял, что задыхается. Раньше он бы и не подумал, что с миром что-то не так. Продолжал бы смотреть на ягодное небо сквозь призму розовых очков и никогда бы не узнал, что небо скорее как океанские волны, нежели как кислая малина или приторная клубника. И кто розовые очки с него снял — не ясно. Ясно что сподвигло Джисона хотя бы призадуматься. Минхо староста, командир их маленькой баскетбольной команды, умничка-сыночек, покупающий украшения, деньги от которых уходят на спонсорство приютов для животных. У Минхо широкая спина и крепкие бёдра — хочется прикоснуться, потрогать, ощутить. Тогда то Джисон, вместе со своими желаниями, понял, что розовые линзы дали трещину. — А тебе кто вообще нравится? — Джисон подсаживается к Минхо на обеде, немного нервно топая пяткой. Они разговаривали про Валентинов день. Про день, когда Хан хотел бы свои чувства обнажить, вырвать свое сердце, которое горячо обожает лишь одного единственного, и, может быть, умереть прямо там, не дожидаясь ответа. Но от чего то хочется в надежду и в шансы верить, из-за них глаза блестеть начинают ярче обычного, пока грудь все равно болезненно сдавливает. Джисон задыхался каждый день. — Тебе все скажи, — Минхо улыбается в своей хитрой манере и отправляет школьную еду в рот. — Вот в феврале и скажу. — Значит кто-то есть, да? — Есть, — он кивает дополнительно головой, не замечая искрящиеся глаза напротив. — И ты этого человека знаешь. Вот оно. Джисону кажется, что розовые очки уже давно разбиты и сейчас он просто находится в приятном сне, из которого собирается выйти лишь в середине февраля, когда сможет передать старшему молочный шоколад с фундуком. Он ведь его обожал. Он был уверен, что Минхо говорил о нем. Невозможно подделать влюблённый взгляд, который Джисон моментами ловит на себе. Невозможно подделать нежные и робкие прикосновения, адресованные только ему неловкие улыбки, когда они чисто случайно оказывались друг ко другу ближе, чем друзьям позволено. А как вообще друзьям позволено? И кто эти правила пишет? Однако Джисон о своих чувствах не был готов говорить первым. Несмотря на свою полную уверенность, что эти чувства взаимны, он не хотел бы инициатором. Не было у них принято, чтобы парень признавался парню. Не было такого, чтобы парень мог ходить за ручку по городу вместе с другим парнем и называть это свиданием. А если и было, то заканчивалось все дракой и ментовкой. Джисону ни драки, ни ментовка не страшны — любовь настолько слепа, что из-за неё перестаешь ощущать любой страх. После школы они как обычно идут к старшему на ночёвку, стабильно раз в месяц они могут побаловать себя, в связи с уездом родителей на несколько дней. У Джисона только отец работает, мама с ног до головы домохозяйка и из квартиры выходит на пару часов, чтобы встретиться со своими подружками. Да и стыдно Хану водить к себе Минхо: придётся делать генеральную уборку в своей комнате, а на неё его даже ещё мама не сподвигла. «Это лишь маленький творческий беспорядок», говорил Джисон, рассматривая три чашки из-под кофе на столе, крошки от недавно наточенного карандаша, две футболки и столько же штанов на спинке стула. Ну и верхушка: еле как затолканная одежда в шкаф. После этого Джисон клянётся, что никогда шкаф не откроет, даже несмотря на то, что в нём буквально все его вещи (не считая двух футболок и двух штанов). А у Минхо всегда всё опрятно. Хану даже совестно становится, когда он замечает блестящие полы. И вроде бы он не в первый раз у друга дома, но удивляется он постоянно. Да и совестно ему становится лишь на какие-то полчаса, потом уже он начинает скучать по своему бардаку. — У меня есть бутерброды и... — Минхо рассматривает содержимое холодильника, делая вид, будто там океан продуктов. — О, ещё бутерброды. Сложный выбор, Хани. Но ты и не с таким справлялся. — Конечно и не с таким, — Джисон прижимает одно колено в своей груди, по-хозяйски усаживаясь за столом. — Мне тебя ещё в приставку уделать придётся. Гони свои бутерброды. Минхо тогда смеётся так искренне и, кажется, влюбленно, что Джисон не может скрыть своих сердечек в глазах. А на грудь все давит. Все чувства, сравнимые с космосом, эмоции, которые он испытывает, услышав лишь родной голос, и ощущения, которые Минхо дарит с каждым своим прикосновением. Морально Джисон умирал. От чего не знал сам — для него небо все еще приторно клубничное. — Слушай, — Минхо отодвигает свою тарелку с недоеденным бутербродом и молча кивает на чужой взгляд, разрешая прикончить своему другу третий по счету бутерброд. — Помнишь ты спрашивал, кто мне нравится? К горлу подкатил комок. Есть больше не хотелось. С трудом Хан проглатывает кусок хлеба, даже не подумав, чтобы запить его горячим чёрным чаем. Он чувствует приятный тремор сейчас, потому что находится в предвкушении от скорого признания. И кто же знал, что не придётся ждать ещё два долгих месяца. — Этот человек... как бы тебе описать, — старший прикусывает губу, опустив взгляд вниз. — Очень забавный. И очень хрупкий. Мы с ним довольно часто общаемся и держим близкий контакт вот уже несколько лет. Поэтому я больше не могу скрывать свою симпатию к нему. Джисон сжимает пальцами одно колено, потому что на другом держит свой подбородок. Он умело делает вид, будто не понимает о ком речь и словно мурашки не пробегали уже второй раз по коже. Младший уверен, что речь о нём — у Минхо только единственный друг, с которым он общается несколько лет. Следом Минхо произносит имя. Не его. Небо за окном становится непривычно темным, похожим на волны в полночь. Нет, на шторм. Джисону хотелось разбиться о скалы ровно так же, как шум океанских волн в ушах. И что Джисон хотел в этом несправедливом мире, где любовь парня к парню под запретом? Они ведь даже с Минхо не разговаривали на эту тему, с чего бы ему считать, что его друг одобряет это? И отвернулся бы Минхо от него сейчас, если бы Джисон позволил рассказать о чувствах, что теперь терзают изнутри и царапают грудную клетку? Под ней с треском что-то сломалось. И вряд ли правильно срастется. — Твоя сестра очень милая девушка, — теперь Джисон видит влюблённую улыбку. Теперь это не иллюзия. — Я почему тебе сейчас то рассказал... Меня мучают сомнения по поводу февральского праздника. У твоей сестры... никого же нет? Джисон подавляет в себе желание разбить чужие надежды с той же болью, как минутой ранее разбили его. Минхо казался прекрасным до сих пор. И это больнее всего. Чувства не уйдут. Не исчезнут, не испарятся, не уничтожатся. Их можно лишь подавить и перестать ощущать, но Джисон всегда будет смотреть на него своими глазами-сердечками, даже если чуть ниже, в районе грудной клетки, будет бесчисленное количество кровоточащих ран, которые Минхо нанёс сам того не осознавая. Хану перестанет быть больно, только чувства свои он никогда не покажет. Не расскажет. Даже через несколько лет. — Хани? — Прости. Задумался, — Джисон отодвигает тарелку с едой и чувствует подходящую тошноту от собственных мыслей. — Она будет рада, если проведёт этот праздник вместе с таким человеком, как ты, хен. И я был бы очень рад.