Золотое сечение

Первое число сентября в столице наступило еще одной из свинцовых дат, но жизнь уже разворачивалась обратно. Дети ходили в школы, впрочем, как и в дни войны. Майор внешней разведки долечивал то, что подлежало лечению. Много гулял и дышал свежим воздухом. Нина Александрова вышла навстречу из прохладной подворотни в старом пальто и нарядном газовом шарфике. Сообщила, что шарфик сохранился еще с начала войны, взяла под руку, почти силой повела вперед. В майском госпитале подолгу молча смотрела на него ласковым взглядом, пока он пытался что-то припомнить или принять скорое расставание. Он с ней практически сразу связался при возвращении в Москву, когда все улеглось и обвалилась нездешняя усталость. Искать кого-то еще не было ни сил, ни желания, а Нина была хорошо знакома. Вроде изучена. И соглашалась со всем, смеялась звонко, прятала слезы, в общем, с ней было спокойно. Когда начали падать первые снежинки, Нина вспоминала первую зиму, говорила вполголоса, как снежок в лесах падал с веток на шапку, как неудобно приходилось тащить по сугробам обмякающее тело в намокшей от крови шинели, и обязательно вместе с оружием. Без оружия было нельзя. У Саши в голове сыпался этот красный снег, виделся Генрих в концлагере, тянулись крики. - Вот так было, Сашенька, не увидел ты тогда нашего снега. Он гладит ее сухие руки, которые до конца жизни будут болеть от снега, оставшегося в них, тихонько целует в лоб, а светлые волосы ее совсем как московская осень. Генрих иногда снится, и после пробуждения в груди растекается теплом стыд, потому что объяснить такое нельзя. Тогда можно было думать, что просто специфика службы, теперь же мысли о нем были самовольны. Нина как будто знала обо всем, но все равно осталась с ним, выбора почти не было. - Когда ты меня вытащил оттуда, я не верила в свое счастье. А сейчас жалею. Мне и тогда, и сейчас умереть хотелось каждую минуту и жить хотелось больше всего. Они понимают друг друга как никто. Генрих приходит ночью, улыбается ему, целует и пахнет шоколадом со шнапсом, пропадает куда-то под утро. Там у него наверно такая же выходящая из руин осень, уже не как на постсдамских марках, но все равно. Жизнь идет снова, продолжается в отместку всему.