Aurum recludit cuncta

Быть бастером — бить монстров, Бить бастеров — быть монстром.       Карьера межгалактическая в точку сжимает жизнь человеческую, каждое «в яблочко» промах в табеле, новая колба — новый пропуск. Родителям не так чтобы объяснишь, что тебя душила инопланетная форма жизни, типа огромный циклоп-осьминог, мам, поэтому проще у меня типа пубертат, мам. Прикольно, конечно, в двенадцать по лесу в сверхтехнологичных шмотках, а в пятнадцать уже приедается, уже не актуально. Успеваемость кое-как вытягивается, в случае Сэм и Криса, немного жизнеспособна, если Дэнни, и скачет диско, если ты с Рапсодии.       Крис практически жил в клубе, конкурируя по времени с Кэтти, не имея ни возможности, ни желания переносить недоработанное (и рабочее) оборудование. Следующими в турнирной таблице шли Дэнни и Сэм: кто прерывался на репетиторов, чтобы до золота, кто на турнир от школы, чтобы до блеска.       Где-то за гранью лёгкой инфантильности Кэтти сознавала: их присутствие избавляет её от одиночества, но гарантирует им и ей проблемы в остальных отношениях. Она не настаивала сверх меры, чтобы сыграли ещё партию или дождались презентации прототипа Криса, смеялась и шутила в пределах статистики, но с тоской и печалью поднимала руку «до завтра», глядя, как захлопывается дверь. А если дедушка отсутствует — что случалось часто — доходила до мысленной дикости, убегала от глупостей, что между ними пропасть и «всё в этом духе», убеждала себя, что мир открыт, что никаких тайных насмешек не существует, и границы их дружбы не совпадают с территорией клуба.       Ей хотелось увидеть весь свет, но планета оказалась точкой с невнятным затёртым «Синглтаун». И Земля для неё состояла в основном не из железа и кислорода, а из Дэниела, Кристофера и Саманты.       Школьный социум не возмещал убытки: одну вторую бастеров отнес к фрикам, а вторую периодически стирал из памяти, потому что три в месяц — частота посещений сомнительная.       Девушка просыпалась от редких, но острых кошмаров, где её человеческая форма рассыпалась, а бастеры ставили лицо Кэтти в прицелы, заряжая сети. — Кэтти, это бред, — монотонно отвечала Сэм, доставая противень с печеньем. — Ты же любишь мятные? — Они с солью? — На целое мёртвое море.       И тревога — на десятые — успокаивалась. Но Кэтти считала себя отдельно, где-то на полях или в уме — она не имела ничего, кроме бастеров.       «Сэм не такая, она не сделает сальто с взрывом конфетти, чтобы утешить меня. Но это не значит, что ей всё равно, да?» А хотелось, чтобы сделала. А она только вскинет бровь, дёрнув плечом, и укажет на распутанные шнурки.       Но однажды, — Кэтти помнит, в янтарное утро, когда притащились во двор, после очередной погони, потеряв Дэнни с Крисом где-то по дороге, — от истощения, может, от глушащих сильнее ссадин, — но Сэм не отпрянула, только странно улыбнулась, когда Кэтти повисла на её шее, не апеллировала на личное пространство. Это было утро, уделавшее смерть, разлившееся кровью по вискам и трещинами по стёклам. Кэтти городила в припадке упадка сил, заплетаясь и разрываясь между «сегодня мы снова не позволили умереть друг другу» и «сегодня я снова боюсь оказаться чужой». Пошла вдоль вышеуказанного и «я хочу тот блокнот с собакой-пингвином, помнишь». Сэм не смотрела на неё, отодвинула чужую руку, задержав в своей, и усмехнулась солнцу: — У меня тоже больше нет друзей, Кэтти.       Был ли это комплимент, обрамлённый в признание уникальности, или безысходность в форме «мне выбирать не приходится», девушка не знала. Но Сэм улыбалась: это дружеский знак у землян. «Смерти люди тоже улыбаются» — пошутил когда-то Крис. *** — Мы всё равно будем командой, Сэм. — Давайте поступим в один город? — Нет-нет, я отказываюсь ехать без вас... — Мы всё равно несём ответственность и всегда будем. *** Это должен был быть выходной. Они перебили план по атакам на месяц вперёд, едва плетясь до клуба и падая там же, почти у порога. Мы делаем школьный проект, мам, это очень ответственно, мам. — Может, — интонация в световой год, глаза закат, — без меня как-нибудь сегодня? — кисть в волосах, изношенный ворот аметиста рвётся, — у меня два билета на руках и свиданка на пять, понимаете? Сэм-Сэм-Сэмми-Сэмми, ну пожалуйста? — Дэнни, ты, — кувырок в сторону и сбитый выдох с отбитыми кистью и бластером. Крис поднимает запястье: — Три минуты, Дэниел, — на сотню децибел. Естественно, Дэнни поехал сразу. И естественно, он не успел ни к бастерам, ни в кино, весь вечер выслушивая за сломанную руку и вывихнув сустав от нервной тряски ногой. Кэтти сказала, что Крис поправится. Дэнни сказал, что ему жаль. Сэм ничего не сказала. А Вэнди и не собиралась говорить, игнорируя звонки, потому что «Марк тупой, но не скучный», и поэтому пришлось снова выслушивать за сломанную руку. Не повторится-не повторится-не повторится-извини-извините-мне жаль-я сломаю вторую. А Крис и Сэм копаются в своих платах и спаяли провода с венами. Кэтти говорит обо всём на свете, не всегда нуждаясь в ответах, и в такие дни Дэнни прощается с мистером Смитом и здоровается с площадкой и асфальтом. Ему ещё припоминают за Вэнди, и ещё припомнят за разбитое окно, и за шум в ночное время суток, и за непотребный вид и остальные синонимы к «Дэниел». — Какой к черту Дэниел? — сбрасывает кофту, гарцуя перед грушей с сжатыми у лица руками. — Это ты Саманта, ты Кристофер, — даже синхронно, — а я без галстука и нобелевки. «Почему они вскидывают головы? Почему Сэм рулит за судопроизводство или как его там? Потому что не ломаюсь» Ему кажется, что это снобизм Сэм говорит, а не Крис, когда он получает отчёт в отчитывании. «Он или на побегушках, или танцует, или...» — Люди меняются, Дэниел, — Марк остается в движении броска и выбивает седьмой страйк. Официант ставит премиальный коктейль. — Поэтому я меняю «отвяжись от Вэнди» на «вылетишь ещё до весны». Его приятели блокируют выход Дэнни, закинув кисть на спинку дивана, в другой держа бокалы. — Угощайся, — за губами Марка чистый мрамор, взмах на принесённый коктейль. Дэнни исподлобья пытается в испепеление, но Марк без эмоций ухмыляется ему в лицо, и его золотое бесстрашие гасит чужой пыл. Марк больше не боится. Кажется, в один из ударов Дэнни поставил ему мозги на место, и теперь он выбросит его семью не только метафорически. — Она тебе трофей с именем? Марк улыбается и выбивает страйк за него. *** Вроде как миссия завершена. Земля недоспасена, но теперь этим занимаются не они. Кэтти ищет любую информацию, что будет потом, Дэнни не появлялся уже неделю. — Я всё равно так не могу, — Крис вытаскивает одну за другой вещи, которые Сэм складывает обратно в коробки. Она уже поняла содержимое его письма из университета в другом городе. — Можешь и будешь. Это приказ, нас понял? — Вас понял, — быстро выдыхает через нос и глядит через вызов; он раздражается и следит за каждым её движением, использующим десятки прав, которых ей никто не давал. Он собирается выпалить по пунктам, по слогам, если понадобится, и берёт вдох для первого слова, когда Сэм нечаянно режется за разбитый сканер. Вспышкой льется незапланированная вода, и Сэм мгновенно ловит себя и переводит в отыгрыш: — Смерть мне, — прикрывает лицо по-джульеттовски, — я заражена, и теперь всю жизнь буду носить три кепки. Крис понимает, что она нарочно остаётся здесь, будто слез не существует и делает всё нарочно, без эмоций. Не принимает поражение. Он только сейчас расслышал между грубых строк легкий освист. «Ваяла скалы, а говорила птицами». Это не просто безграничный контроль. Так ведь? Ему вкручивается неясная лиричность и тоска, мнится забота и опека, или что-то третье, вроде давай по-нормальному, но поздно выкрутить штурвал, он идёт с мятыми коробками на скалы: — Зараза к заразе не пристаёт. Крис уезжает прежде, чем клуб станет для них закрытым. Крис прилежно учится и прилежно отключается от Синглтауна. Крис прилежно прилежный прилежный прилежн (данные прилежно пр). *** Кэтти в последнюю секунду отказывается лететь с дедушкой на международный форум, который ждала третий год, потому что Сэм говорит «это важно». «Это важно» — больше, чем обычное патрулирование города. После ухода Криса его место заняла улучшенная версия паранойи, которая дёргала Сэм судорогами и чужими криками по ночам. Наконец среди мрака деревьев появляется розовый, а затем красный блик. Сэм ничего не объясняет, ведёт их за собой и сверяется с координатами, в какой-то момент заключив маршрут в кольцо. — Сэм, тебе не кажется, что мы здесь уже были? — Какая разница, — оглядывается, сжимая бластер перед собой, — ищите что угодно, если это подозрительно. — Что угодно? — Дэнни обгоняет Сэм и поворачивается, остановившись. — То есть ты даже не знаешь, кого мы ищем? — Я не совсем уверена, здесь ли, — поправляет очки, приближает и увеличивает карту на часах, потеряв сигнал. Возможно, это произошло полчаса назад. Дэнни кивает головой и начинает шаг в противоположную сторону. — Ты куда собираешься? Перебрасывает сумку с земли через плечо и фыркает: — Заняться действительно полезными вещами. Ты вызвала меня через весь город, сказала, что это очень важно... — И это очень важно, — с холодной убежденностью перебивает. — Да этот сигнал слабее микроволновки, это вообще может быть глюк, как в прошлый раз, — Сэм ещё не раскрыла губ, но Дэниел поправляет лямку и берёт вдох, — у меня соревнования, решающие полжизни, через неделю, — быстрый шаг навстречу, — но я отменяю всё, что могу, потому что ты говоришь «ты нужен». Сэм даже не представляет, сколько он ломал руки, разменивая золото на ложные сигналы. Как скрипели зубы и подошва кроссовок, чтобы бросить что угодно и где угодно, потому что Сэм — человек, из-за которого ещё существует что угодно и где угодно. Пока ему так казалось. — Нет, — разъединяет скрещенные руки, легкий шаг, — я говорю: «ты должен». Сэм абсолютно ничего не вспоминает и ничего не проецирует. Не проводит никаких параллелей и априори ничего не чувствует, нет. — Мы больше не бастеры. Значит это меня не касается, — он указывает на Сэм. На сто восемьдесят градусов и собирается идти. Кэтти словно шелохнулась, на секунду задумавшись идти за ним. Сэм стреляет в неё усмешкой. — Точно, мы же хотим съехать из Синглтауна, а не спасти его. Забыла, — щёлкает пальцем с прищуром, — мы же так нужны кому-то, кроме шестипалых упырей. Больная недоучка, номинант на колонию для несовершеннолетних и инопланетянка-мутант, — издаёт восхищенный полусвист, — с руками оторвут! — Укор двухлетней давности навылет: Дэниел пропускает дыхание. «И никто тебе не ответит?» Он готов палить, но забывает про переломы чужие и собственные, едва взглянув на Кэтти. Она стоит, ни звука, одними глазами спрашивает Сэм насмерть. «Люди действительно улыбаются смерти» — Кэтти видит перекошенные губы Сэм. Вот и разобрались: то вымученное, усталое, это всё-таки переводится «мне выбирать не приходится». Никто не бросается в переломе «извини» и фальцете «я не это хотел...», ждут, пока ноги подкосятся, и Сэм вторично хмыкает одним воздухом. Дэниел: — Ты монстр. Уходит. *** Спустя неделю Сэм выкраивает любую секунду и копается в пустом, запыленном клубе. Её избегают. Она даже не знает, где они сейчас. — Нет, это неправильно. Я вспылила, потому что устала. Просто так совпало, я действительно придираюсь, — ставит подушки на диване то под углом, то ровно, — поправить, и всё, — оставляет их ровно. Мистер Смит с пунктиком и с конфиденциальностью, поэтому бастеры, даже как ещё действующие участники, без понятия, кто после них будет носиться по лесу и зал какой школы новый портал для проблем. — Но не я одна виновата. Никто не просил давать клятву, они же первые её нарушили, и этот тон. Крис вообще помнит наши имена? Ей хотелось бы поговорить об этом. С кем-нибудь? — Возможно, это даже не дети, у них будет другая расцветка, и это целая команда с Рапсодии, или ещё откуда-то. Бастеры нового поколения, — держит руку на блендере, — Крис продал бы брата, чтобы просто взглянуть на новое оборудование, которым их загрузят. — Пауза. — Какой бред, — она встряхивает головой и крутит смузи, сверяясь с рецептом. — Он продал бы его бесплатно. Нужно подобрать что-то для каждого, или вспомнить фильм, который будто бы всем нравится? Где та грань, которая размылась с индивидуальностью? Есть частности, но всё остальное — «мы». «Мы» смотрели, «Мы» ели, «Мы» не любили. Крис любил фильмы очевидно меньше, чем их любила Кэтти, а Дэнни привил всем любовь к року, которую они забыли отвязать; а он думал, что им нравится. «Наверное, Вэнди знала бы». Сэм раздражается и оступается со стула, едва не упав. «Вэнди ничего не знает о Дэнни. А я знаю, мы же...» Снова оступается и прикусывает язык мыслей, вернув внимание. Иней лёгкой волной проходит по ключице и шее, когда вместо чёткого плана Сэм видит пробелы и битые пиксели в глазах. Дышит ровно, как ей кажется, и вовсе не раздирает пальцы. Они нормально не говорили, эм, месяцев половину? Что Дэнни нравится кроме Вэнди? А что нравится Кэтти кроме половины вещей на планете? Нет, другого дня не будет. На бал они не пойдут, цитата: «не поддерживаем школьную формальщину, так, максимум отстреляться». Это будет последняя возможность посетить клуб. Нужно собраться и найти альбомы с фотографиями, вспомнить смешные (смешные) истории, сыграть самую долгую партию в монополию, или в спуски и лестницы, чтобы сама Кэтти впервые сказала «ладно, давайте закругляться», можно взять скейты (точнее, один полубитый) или мяч, и греметь по асфальту эхом и грохотом баскетбольного кольца. Нездоровой птицей что-то заходится параллельно рёбрам, телефон попеременно оказывается то на столе, то в кисти, ноги ходят из угла в угол. — Позвонить? Или написать, да? «Про Криса даже не думай» Она вспоминает их последнюю встречу и выпускает из рук стабильность. Она вспоминает «я чувствую себя чужой» Кэтти и её обманутые глаза. Она слышит голосом Дэниела «ты монстр» и рушит симметрию подушек на диване, уронив локти на колени и сжав у лица телефон. Игра «вдох-выдох». — Написать, да. Ей никто не отвечает. Дэниел и не открывал её сообщений, если не заблокировал до сих пор, но Кэтти — Кэтти точно игнорировала сквозь тревогу и в приступе. Проходит несколько дней. Завтра выпускной, на который они кричали «бу-у» с пальцами вниз год назад. Сэм продолжает прописывать план и собирать памятные вещи, находит самое праздничное, что может надеть, и катается до полуночи от магазина к магазину. *** — Как хорошо, что ты уехал, Крис. Не следишь за моей мутацией в чудовище. Не заставляешь следить за эмоциями. Не заставляешь чувствовать вину за свои поступки, только задавать вопросы воздуху. Сэм слышит шаги и выпрямляется в секунду, вскинув голову: далеко ли? сюда ли? В порыве волнения она бросает координацию и определение людей, сколько их и кто они, потому что знает, кто сейчас окажется за дверью. «Да, я знаю, мы многое сказали и сделали, я многое не сказала и не сделала, но сегодня бастеры...» — Сэм? — Мистер Смит? — Вас давно здесь не было, я согласился пораньше вернуть лабораторию в исходный вид. Вопрос исчерпан. У них нет даже этого дня. Мистер Смит равнодушно убирает гирлянды от лица и спотыкается о приставку Дэнни: — Откуда снова столько вещей? Сэм, помоги-ка мне убрать весь хлам. Мистер Смит сваливает в кучи подушки и пьет из стакана Кэтти со словами «душно сегодня». *** Бал живет своей пубертатной жизнью. Живёт без чудищ в классическом понимании. Кэтти чарующе смеётся, и компания, встретившаяся с ней впервые, забывает о спирте в стаканах и других эмоциях кроме «она сама и есть вечеринка». Мероприятие за мероприятием Кэтрин смешивала в разных пропорциях своеобразие и стандартность, выигрывая «оригинальностью», «интересностью», а не «чудачеством» и «стрёмностью». Джереми перестал вписываться в это общество, но Кэтти всё равно говорила с ним больше, чем с кем-либо, и это было вызовом для любого другого «оригинального» и «интересного». Но Кэтрин не слушает, что мешают в музыку и комплименты, она лишь мило поднимает уголки рта и незаметно делает шаг с приподнятой головой, — иногда, — а потом возвращается к метамодерну или планам на будущее. У неё нет телефона: она выложила пост с полуотметкой-недонамёком; ещё два трека, и каблук больше не выйдет за обсуждение и лицо не отвлечётся на «показалось», и не прозвучит мысленно ни одного «Сэм», ни омрачится ни одной ухмылки и отпустит нервозность в движениях. «Не слушай Сэм, Кэтти. Она заигралась. Куда хочешь пойдём, только улыбнись» «Завтра? Давай лучше в среду? Нет, сегодня поздно» «Буквально один звонок, и пойдем за мороженым, в этот раз сто процентов» Хмыкает в апельсиновую содовую и решает, что ей не хватает нотки ментола. Она укрылась под лёгким предлогом и стоит по ту сторону дверей. Доигрывает второй трек. На палевый шарф льётся мутное олово ламп; стены гремят, и это не означает, что открыта межгалактическая стрельба, и голоса кричат не о помощи. Стакан пустеет и динамики почти затихают, сапфиры мягко полуприкрыты и полуразворот в сторону зала. — Кэтти? Застывает в напряжении, но поворачивается. — Ты всё-таки пришла. — Я знаю, что твоя фотография была не вызовом для меня или насмешкой. Ты хотела узнать, сколько во мне тщеславия. И было бы его много — я бы из принципа не пошла. Кэтти мягко опускает голову, как кивает только старый приятель, чей друг спустя года всё ещё помнит его любимую группу. Она тоже вновь прокручивает ту сцену. Что говорить-то? — Если бы нас объединял только клуб, нас бы здесь не было. Меня бы здесь не было. Что-то играет на фоне. Кэтрин ищут от человека к человеку. — Втайне мы запрещаем друг другу видеть что-то кроме бластера. — И нам самим. Не совсем молчат, думают об одном и вспоминают одинаковое. То взглядом в пол, то вскидываются брови «тоже стоишь здесь?» и отвечают плечи «и я, вот как получилось». Сэм даже обняла бы её, но не сегодня; она заложит эту открытку между страниц и, быть может, однажды отправит. А пока она не хочет исписывать её извинениями или хорошим тоном, постановочным компромиссом-уступкой и прочим, что назвала бы неискренностью. А не пригодится — она и забудет. Из уст Джереми вырывается восторженное «Кэтти», будто перед ним оказался адронный коллайдер. Девушка одним движением и одними губами произносит «пока». Сэм неубедительно кивает и провожает дверь, из которой усилился ввалившийся шум. «Возможно, даже когда появятся новые люди, она напишет мне ещё раз, а может, мы больше не заговорим никогда» Громко и душно. «Я монстр-бастер. Без второго. Или с первым и без всего в принципе» Она не знает, что ей дальше делать и куда идти. Думает, что пора домой, но платье Кэтти и сапфиры вновь вспыхивают в коридоре и бросают вспышками. — Пошли, — она протягивает руку. — Мне нечего делать там. — Просто посмотришь на приступы Марка. Сэм с усмешкой закатывает глаза и тянет кисть в ответ, но Кэтти уже скрылась за дверью, и Сэм теряет её в толпе. Возможно, Кэтти хотела, чтобы она добила свою арку. Сэм не знает, в кого она трансформируется и на каком этапе развития персонажа, она просто вспоминает бесчисленную жесть. Никогда она не была здесь как на вечеринке. На реальной вечеринке. Без «летающие циклопы блядь». Никто с ней не заговаривает, она тоже. Это символизм, Сэмми, будь любезна, добивай свою историю. Полчаса или час или две минуты спустя или почти до. Уныло нога на ногу, локоть в стаканах пунша, взгляд под чужими каблуками. Низкие частоты плавят мозг, розовая муть плавит желудки, и только её размытое внимание никого не касается. Окна заперты, расслабляет галстук под чужие визги и морщится от калейдоскопа в спортзале. Директор обещал полицию за спиртное, Дэнни обещал вернуться тридцать дней назад, Кэтти не обещала ничего, и только Марк сдержал обещание — кружит судороги в окружении туфель и витых кудрей, бабочек и сумок. Ему даже не придётся покупать корону бала. — Ты, типа, здорово выглядишь. Сэм с привычным холодом поднимает взгляд, но её лицо преображается быстрее, чем сменяются цвета в припадке ламп. — Ты какого здесь? — встаёт резко и выпаливает ещё резче, свернув пустой картон, прервав его стыд из-за идиотского слова «типа». Он даже сбивается и едва не делает шаг назад, но вовремя вскидывает ухмылку: — Эта компашка сдала нормативы за всю старшую школу, а? — со стаканом оглядывается на центр площадки и заливает улики, уже не морщится. — Хуй на, Крис, — уже перед ним, сияет золотом; россыпь звёзд под ресницами, вспышки легких цепочек на шее и близ ушей, рубашка янтарь, — у тебя мозг отказал? — ряд оскорблений готов, но Сэм вдыхает и затыкается, вернув символ равнодушия в виде полуприкрытых век и сжатых губ. — Сэм. У меня рак. — Молчит. — Мог бы сказать я, но не сегодня. Хотя, — глядит на дно картона, — ещё не вечер. Если хочешь, ты скажи, я уйду. — Ты бы сейчас открывал личный кабинет с табличкой, а через год новый закон. Зачем? — Необязательно быть на другом континенте, чтобы вести исследования. Тем более, я говорил с ними, они не давали бы изучать то, что и как я действительно хочу. Эксплуатация, суды, смерть. А у меня в планах наш проект. Ты же ещё не нашла мне альтернативу? — «горит как олень со своими веснушками. Даже не в кроссовках. Даже не в мятом». А всё внимание — на неё. А вся музыка — вокруг. Крис белыми нитками сшивает её отшибленность с происходящей оргией, заставляет подавиться смыслом и наконец захлебнуться в этой логике, как всякий раз, когда целесообразность жизнедеятельности падает за ноль, и вовсе не потому, что университет не выдаёт гранты, или что родители шлют разочарование по почте, и не потому что Кэтти выбрала Дэнни, а Дэнни заливает про антиклуб и экзамены, пока Вэнди заливает их совместные фотки в хлам. Нет, вообще всё очень даже здорово, у неё есть рекомендации, есть перспективы, есть выцветшие фотографии, есть заглохнувший бластер даже. «Но мы продолжим быть командой, мы теперь, простите за поэтику, единое целое. Хватит вздыхать, ладно, ладно, да, я выпендриваюсь» Выпускной восторг, что ещё можно желать? Всё восторг. Всё хорошо и под контролем. Кто-то толкает Криса, он натыкается в выставленные кисти девушки и оставляет меньше полуметра между их скулами: — Пиздец ты банальный. — Клише всегда работают, — он подмигивает, по-тупому, как бэдгай в трёх кепках и дюжине очков. То есть как Крис. А это яд, который травит даже трёхлетние сомнения, даже тараканов, даже в голове Сэм. Обнуляет стыд и вину, потому что «эта маё ришенийе», ослепляет, потому что клыки белые, и бьёт меж рёбер стабильность, чтобы зашлась кашлем и слезами. Это так по Хармону? Или такого ещё не было во время Джетикс'а? Ей мерещится, что где-то среди спин ей подмигивают две искры. «Может, за эти месяцы у него поехала крыша и он просто стреляет обещаниями по периметру, а может, это стреляю я» Сэм не знает, что у неё останется после клуба кроме глянцевой упаковки личных диких пунктиков. Она ничего не ждет и ничего не утверждает. Просто ослабляет петлю и смотрит, что будет дальше. Примеряет, что больше подойдёт к лицу, и выбирает из двух «монстр». Это пиздец, какой неактуальный гул в зале и как клише (музыка совсем пропащая), и поэтому убирает одну пуговицу с пиджака и верхнюю воротника, вскидывает руки и улыбается, тупо, как Сэм. — Я же говорил, — тоже бросает ткань на стул, где была Сэм, и отсвечивает своей бирюзовой жилеткой и кобальтом, что ли, бля, в прядях, и память забывается, забивается золотом, и ничего: только золото-золото-золото. И просто смотрит, что будет дальше.