Тост

      Звени, бубенчик мой, звени,       Гитара, пой шута напевы.       Я расскажу вам быль о том,       Как шут влюбился в королеву…

Жорж Санд

ТОСТ (Le Toast, 1832)

      В 1634 или 1635 году губернатор Берг-оп-Зума*, которого звали, кажется, Снейдерс (если я ошибаюсь в истории, прошу поправить), Снейдерс (будем называть его так, пока не исправите или не констатируете сей факт ), Снейдерс, говорю вам, только что женился на прекрасной Хуане-и-Мечилье-и... (Я избавлю вас от других её имен – насчитано не менее четырнадцати; их излишне сообщать, как вы увидите, для понимания этой маленькой истории).       Донья Хуана, родившаяся под прекрасным небом Испании, последовала за своей семьей во Фландрию, хозяевами которой тогда были испанцы, как вам хорошо известно. Голландия, пограничная страна, страна с теми же обычаями и тем же климатом, жила то хорошо, то плохо со своими соседями фламандцами, и часто можно было видеть, как богатые семьи из Нидерландов восстанавливали пыльные гербы старой кастильской знати, другими словами, добрые и влиятельные торговцы Дайла и Шельды** просили рук девушек с берегов Гвадианы, прекрасных цветов, которые скоро начинали увядать под холодным и туманным небом Голландии.       Хуана, недавно пересаженная на эту влажную землю, уже томилась; уже ее прекрасные черные глаза утратили свой бархатистый блеск, уже лоснящиеся щеки поблекли и приобрели тот оттенок слоновой кости, который остался на фигурах пера Мириса и Ван дер Верфа***.  От времени ли обесцветились произведения этих мастеров? Или же, находя больше благородства и поэзии в колорите их бледных соотечественниц, чем в этих смуглых иностранках, они стремились воспроизвести их типажи? Это то, что я оставляю на ваш суд.       Несмотря ни на что, Хуана была еще трогательнее в своей меланхолии и страданиях. Элегантный и богатый костюм её новой страны превосходно подчеркивал гибкость её андалузской фигуры и южную грацию всех её движений; словом, она была самой красивой женщиной в Брабанте. Губернатор Снейдерс извлек из этого немало тщеславия. И губернатор Снейдерс был не единственным, кто заметил привлекательность своей жены.       Но Хуана, мечтательная и грустная, ненавидела всех этих добрых голландцев, таких тупых и таких прозаичных. Она скучала по своему прекрасному солнцу и своим прекрасным рекам, чьи теплые, гармоничные волны, кажется, говорили о любви к цветам на их берегах. Снег и лед этих болот сковали её сердце, холод охватил ее до глубины души. Добавьте к влиянию климата общество очень богатого мужа, очень рассудительного, хорошо разбирающегося в том, что касается его дел и его правления, но очень скучного, надо сказать, и вы поймете, что красивая и нежная Хуана вполне могла тосковать по дому.       Однако в роскошном доме губернатора жил хорошенький паж по имени Рамиро, родившийся, как и Хуана, под испанским небом. Пажу было шестнадцать, как и Хуане, он был бледен, как Хуана, у него были черные глаза и печальный и страстный взгляд, как у Хуаны; он пел нежным, чарующим голосом, проникавшим в самое сердце; он положил гитару на колено с поистине андалузской грацией, и Хуана, слыша язык своей родины, не могла не восхищаться его красотой. Она чувствовала, как от старинных испанских романсов, таких наивных и таких поэтических, иногда на её глаза наворачиваются слезы, потому что он пел прекрасно, этот милый паж; он с любовью говорил об отсутствующем отечестве; в характере его уже было что-то романтическое и гордое, и происходил он из знатного, благородного и древнего рода, который в те времена нельзя было ничем испортить.       Но губернатор, который в своем качестве управляющего пограничной страны проявил себя более недоверчивым и наблюдательным, чем подобает доброму голландцу, губернатор, как я уже сказал, так хорошо следил за своей женой, нежной и красивой католичкой, воспитанной в таких целомудренных принципах, любовь которой была так застенчива и так боязлива в шестнадцать лет; наконец, климат Фландрии настолько охладил смелость фантазий этих двух испанцев, что у господина Ван Снейдерса не было веских причин для своей ревности, на что он временами раздражался не меньше, чем был польщён; ибо есть определенные чистые, незаметные, таинственные связи, которые больше вредят душевному спокойствию мужа, чем откровенные измены.  Для бедного Снейдерса это было источником бесполезных уловок и неэффективных мер предосторожности. Он не мог удержать их от обмена долгими грустными взглядами, от соприкосновения двух рук, коснувшихся друг друга по случаю поднятой перчатки, или наполненного кубка, или заказного послания; он не мог оскорбиться ни тем, с какой поспешностью Рамиро подкладывал утрехтскую подушечку под маленькие ножки госпожи губернатрши, ни ласками, которые он дарил её любимой собаке, ни на почтительную заботу, с которой он помогал ей взобраться на ее прекрасную испанскую лошадь. Бедняга Снейдерс, должно быть, уверял себя, что гитара звучит кисло и фальшиво, что испанский язык – это варварский говор и что распевание баллад – дело не мужское; он не мог найти уважительной причины запретить жене слушать пение пажа в его отсутствие. Снейдерс, увидев, что зло неизлечимо, вообразил то, что ему следовало вообразить сразу же, что Рамиро нужно убрать. Случайность или, скорее, политические события дали ему возможность примирить эту меру предосторожности с некоторым вполне законным желанием мести, которое внушила ему добродетельная, отчаянная и безнадежная любовь к пажу.       Ришелье предполагал втянуть Голландию в войну с Испанией, и с этой целью он только что заключил союзный договор с Англией, чтобы войти в Нидерланды вооруженным путем. Позже его план увенчался успехом, и в 1648 году был осуществлен раздел Голландии и Фландрии; но до тех пор было очень трудно настроить фламандцев против Испании. Ярмо инквизиции заметно смягчилось после уроков, преподанных герцогу Альбе, и это торговое население справедливо опасалось последствий войны для своих интересов, какими бы ни были ее результаты для его славы.       Губернатор Берг-оп-Зума, едва познакомившись с тайнами кабинета Ришелье, счел себя столь же искусным, сколь и хитрым. Он, как и его коллеги, участвовал в интригах и вступил в тайные переговоры со своим родственником, губернатором Антверпена (Антверпен значился испанской цитаделью со времен знаменитой осады 1585 года), чтобы предупредить его о готовящемся перевороте извне. Целью голландских провинций было соблазнить испанские Нидерланды и поднять их на восстание, чтобы избежать отсрочки блокады и возможности гражданской войны, столь фатальных для торговли двух стран.        Случилось так, что губернатор Антверпена, старик суровый и впечатлённый политикой, имел в юности острые разногласия с отцом Рамиро; он затаил глубокую обиду на эту семью и, казалось, не пренебрегал никакими средствами, чтобы поддерживать их в состоянии бедности, до которой они были тогда доведены. Ван Снейдерс воображал, что доставит ему большое удовольствие, послав к нему молодого Рамиро в качестве вестника своего политического послания, и он предусмотрительно добавил в постскриптуме, что, если губернатор Антверпена сочтет нужным позаботиться о молодом испанце, сделав его противником, а, стало быть, и заложником инквизиции, то он бы очень желал, чтобы его хозяин не требовал этого от имени Голландии – ведь гарантированное вмешательство Франции может прикрыть любую месть фламандцев их деспотам.       Итак, бедный ребенок отправился в цитадель Антверпена с рекомендательным письмом, которое должно было привести его в тюрьму или на виселицу, в зависимости от настроения или интересов губернатора.       Вот уже несколько дней, как он покинул Берг-оп-Зум, чтобы подняться по тому широкому рукаву Шельды, который спускается к Антверпену. Господин Снейдерс, не слыша больше о нем и, надеясь, что никогда больше о нем не услышит, чувствовал себя в гораздо более любезном и доброжелательном расположении духа, чем обычно. Он с аппетитом поужинал, несколько раз заметил, что его толстый брабантский паж справляется со службой гораздо искуснее, чем надменный и рассеянный испанец, с любовью расхваливал пиво и туманы своей родины, плохо обращался с собакой Хуаны, которая ничего не хотела принимать из рук нового пажа; одним словом, он не упускал ни одной возможности быть приятным и хорошим мужем, говоря о злой силе Испании, женщинах, романах, маленьких собачках и пажах, играющих на гитаре.       Когда с едой было покончено, Хуана прошла в гостиную и печально и молчаливо села в свое большое кресло; она повернулась спиной к окну, чтобы не видеть неба, которое только что восхвалял ее муж и в котором, впрочем, не было недостатка красоты в этот момент, когда солнце садилось в фиолетовую дымку горизонта; она сама подложила себе под ноги подушку, к которой столько раз с любовью прикасался Рамиро, и, подавив вздох, с рассеянным видом слушала тяжелые шаги своего мужа.       – Слава Богу! Сударыня, — воскликнул губернатор Берг-оп-Зума, видя, что разговор затянулся, – я должен выпить за ваше здоровье один-два бокала старого доброго канарского вина. Эйк! Принеси сюда лучшую из моих фляг и два бокала на тонких ножках!       – Хорошо, сын мой; поставь вот этот маленький столик перед госпожой губернаторшей Берг-оп-Зума; а теперь все в порядке, Эйк; ты хороший слуга, мой милый, и у тебя будет красивый желтый шёлковый камзол, отделанный красными лентами, с кружевными туфлями на высоком каблуке, так как я всегда доволен тобой. Я хочу, чтобы ты выглядел лучше, чем этот испанский бездельник, от которого мы, слава Богу, избавлены на долгое время!       Говоря так, Снейдерс наполняет свой бокал до краев, а бокал доньи Хуаны – до половины; но она оставила его на столе и не соизволила даже обмочить о него свои бледные губы.        – Ну что, госпожа управительница, — сказал он, — не согласитесь ли вы со мной? Не откажетесь ли вы выпить со мной за здоровье нашего достойного родственника и коллеги губернатора Антверпена? Это добрый и верный протестант, который когда-то, во время наших старых войн во Фландрии, уничтожил столько папистов и идолопоклонников! Это суровый и жёсткий магистрат, который так хорошо вершит правосудие без совещательных собраний и заставляет вас вешать первого встречного над канавами своего города, и при этом нет даже какого-нибудь горожанина, который спросит о причине, так велик авторитет губернатора и доверие, которое он внушает!       Бедная Хуана, онемевшая от отчаяния, мрачно выслушала это любезное приглашение; она знала о намерениях своего мужа и о приёме, который ожидал пажа в Антверпене. Но она нашла в своей гордости женщины и андалузки мужество смириться с этой ужасной мыслью и лишить своего мужа удовольствия созерцать её боль; она повернулась к Снейдерсу, который откинулся на спинку своего кресла с видом одновременно глупым и подлым и, схватив его за руку, уверенно держащую бокал, сказала:       – Если жители Антверпена так слепо доверяют своему губернатору, – сказала она, – то это потому, что, по-видимому, они знают, что он неспособен на трусливые поступки и бессмысленные преступления.       Говоря это, она подняла свой бокал, и, когда она приблизила его к бокалу своего мужа, звук гитары, сопровождаемый грустным, приглушенным голосом, запел под окном по-испански припев одного из любимых романсов Хуаны. Этот голос, услышанный сразу обоими, нельзя было не узнать в то же мгновение. Выражение изумления и досады появилось на красном лице губернатора; глаза Хуаны вспыхнули радостью и торжеством; на ее щеках снова появился румянец здоровья, и, ударив бокалом по бокалу мужа, она произнесла:       – Я пью, – сказала она ему, – за здоровье нашего родственника и друга, храброго губернатора Антверпена!       Они искали Рамиро, но не нашли его. Уведомив хозяйку в ее бедственном положении о своей судьбе, он сбежал из замка и поступил мудро, потому что губернатор Берг-оп-Зума на этот раз не доверил бы кому-то другому заботу о своей мести. Паж поступил на службу под командованием Гастона Орлеанского, который прибыл сражаться за Испанию против короля Франции, своего брата. Уверяют, что, когда в 1648 году был заключен всеобщий мир, Рамиро, дослужившийся до высокого ранга в армии, оказал большие услуги старому губернатору Антверпена, который из соображений политики или лояльности отказался поддерживать замыслы Снейдерса. Несомненно, что Снейдерс погиб на войне, и что паж исцелился от своей любви к прекрасной Хуане после двенадцати лет войны и честолюбия. Однако я не могу гарантировать, что, встретив ее при дворе императора, поскольку она могла быть еще молодой, красивой и богатой, что, насколько мне известно, ни разу не было недостатком, он не почувствовал, что его страсть разгорелась снова. История ничего об этом не говорит, и только от вас зависит завершить это свадьбой, если вам это нравится.              

Перевод Гугл, Яндекс

      

17.02.2023

      

* Берген-оп-Зом (нидерл. Bergen op Zoom, «Берген-на-Зоме») – город и община на юго-западе Нидерландов, в провинции Северный Брабант, на речке Зом неподалёку от её пересечения каналом Остерсхельде. Во время Нидерландской революции горожане примкнули к повстанцам и успешно противостояли осадам испанских полководцев Алессандро Фарнезе и Амброзио Спинолы, в 1581 и 1622 годах, соответственно. В основу городских укреплений были положены не стены, а польдеры. ** Река во Франции, Бельгии и Нидерландах.  *** Голландские художники.