виноватых нет

у него сердце кролика — маленькое, испуганное, прогоняющее кровь трижды в секунду, чтобы ни за что не остановиться ему, невзначай не замереть, не сгореть, оказавшись пойманным в чьи-нибудь беспечные руки. оно трепещет и пылает, если до него дотронуться; крошечная звезда, лежащая в грудной клетке, которое необходимо тщательно оберегать и поддерживать ее свет, но он всё не прекратит ранить его маленькое, как ржавую, покоцанную деталь, которую уже не жалко выбросить в мусорный бак. кто-нибудь когда-нибудь обязательно придёт, увидит это безобразие, порицательно покачает головой и скажет: хэй, тебе стоило бы получше обращаться с собой, парень, ты же не игрушка. но все еще чонгук может бегло обтереть его о штанину спортивок и засунуть обратно, притворившись, что всё в порядке. «всё будет в порядке» — так он себя убеждает, и, казалось, чем чаще он это делает, тем тревожнее ему становится. чонгук прекрасно понимает, что в его жизни никогда не было порядка, в ней был один лишь хаос и раздор, и одно только помогало ему продолжать, действительно, выживать посреди всего этого бурлящего дерьмища на огне. вероятнее всего, он просто был эпицентром, точкой отсчёта для этих собачьих событий, скорее всего, в этом и была причина. потому он успокаивает себя по привычке — чтобы по привычке обмануться. до пятен зажмурить глаза и вообразить себе какую-то другую, не нынешнюю вселенную, где вещи будут перевёрнуты, где утром он проснётся и не увидит теплую пустоту. чон привык падать в фантазии лет с пяти, когда его хрупкий детский мир резко пошатнулся и больше не был прежним. с тех самых пор он только так и спасался от бурлящего дерьмища. на часах начало нового дня. в его комнате аномально душно. — ты не спишь. — шепчет. темнота забирает восемьдесят процентов зрения — в этот момент не до конца ясно, хорошо это или плохо. на его впалую щёку ложится что-то сухое и горячее, и он думает о жарком вечере, может даже на песке. собственный шёпот доносится до него как нечто инное и незнакомое, и очень громкое в ночной тишине. — ты тоже. он практически не видит, он уверен или просто догадываться, как ким тэхен слабо улыбается уголками губ. это всего тень его обычной ухмылки, от которой щекотало рёбра и потели ладони с пальцами. в последние несколько дней это была только её тень. — я и не собираюсь спать. — разве ты совсем не устал? — спрашивает чон чонгук и слушает, как от его короткого движения шелестит наволочка. — сейчас это совсем важно. им очень тесно на его одноместной кровати, но так вышло, что они даже не договаривались лечь вместе. когда чонгук вернулся из душа и увидел тэхена, задремавшего на самом краю, он просто залез к нему, отодвинувшись к стене. сегодня всё было не так, как раньше. сегодня кроличье сердце гука чуть было не разорвалось и не лопнуло, разлетевшись на ошмётки, но в последнюю секунду уцелело, оказавшись в крепком замке чьих-то теплых пальцев. ким опускает кисть ниже. плотно забинтованная фаланга мягко касается нижней губы, остаётся там, до тех пор, пока не начнёт казаться чем-то несуществующим. губы чонгука по-прежнему сводило от следа поцелуя: трепетного, невесомого касания, закончившегося жадной хваткой на загривке и ноющими лёгкими. он думал, что точно разревётся, поскольку позволял себе слабость чересчур часто в последнее время, но ким тэхен держал его достаточно сильно, чтобы он смог удержаться. и ким тэхен зачем-то беззвучно спросил его «всё хорошо?», и чонгук вдруг вспомнил, каково это было впервые — быстро, мокро и жестоко. еще тогда он знал, что ему не отделаться простой издёвкой и пинками. уже тогда они смотрели друг на друга слишком пристально и слишком откровенно для тех, кто был знаком какую-то ничтожную неделю или две и не чувствовал ничего, кроме неприязни. теперь тот день кажется ему таким недостижимо далёким, но одновременно с тем чонгук чувствует, будто дни летели со скоростью света до звезд. и вот сейчас у него совсем не осталось времени. глаза ким тэхена покрасневшие и изнурённые, как у побитой собаки. в них можно утонуть в чем-то ранимом. от его руки пахнет перекисью и марлей. чон хочет спросить его: о чём ты думаешь? его интересует многое, на самом деле, потому что молчал так долго, и наконец, захотел говорить. зхотел очень поздно, как это всегда бывает. узнать всё, до самых тщательно спрятанных секретов, и ким рассказал бы ему всё, без сомнений. если бы только он спросил. однако он отводит израненную ладонь и осторожно проводит большим пальцем по костяшкам. острые, болючие. где-то под тканью вспухает повреждённая кожа. в его животе садится сожаление, досадно чертыхается там, в желудке и завязывает себя в тугой узел. — снова рука. мз-за меня. тэхен расслабленно фыркает, как если бы вовсе не болело. — похоже, у нас это становится тенденцией, — и чон чонгук хмурится, потому что ему совсем не смешно. — ты же не должен был. не должен ради меня так… — я бы не простил себе, если бы не успел, — обрывает, не слушая, и прерывисто выдыхает, будто сдерживаясь, вновь переживая произошедшее, — этот урод… я так зол. я так, нахуй, зол, малыш гу. я хотел бы убить его. чонгук верит, что он бы это сделал. и ни о чём не пожалел бы. это поражает в израненное сердце. иногда в киме просыпалась пугающая тьма — и там, тогда, он увидел её. она неудержимая, неуёмная, она ведёт к неотвратимым последствиям. наверное, та сторонана, которую чонгук пока ещё боялся открывать, так как не был уверен, что сможет её обуздать. частичка ким тэхена же, что притаилась и пряталась где-то на дне душевной бури, выползая наружу лишь украдкой. — больше не сходи с ума, идиот, — почти ругается, но слишком устал, чтобы злиться всерьёз. — достаточно. я не хочу, чтобы из-за меня с тобой случилось какое-нибудь жуткое дерьмо. но это уже произошло. — а я не хочу, чтобы оно случилось с тобой, — ким тэхен медленно-задумчиво выпутывает пальцы из его пальцев, то ли желая переплести их иначе, то ли перехватить самому. — ты… слушай, будь осторожнее. я… пожалуйста? от тяжело вздыхает и послушно кивает, словно у него нет выбора — не соглашаться. лыбиться. вот почти так же, как раньше. наблюдает за ним внимательно, как за чем-то непонятным; изучает, как невероятное открытие. можно было предположить, что они никогда прежде не встречались. — мне нравишься. такой ты. ничего не дополняет, просто молчит. ему определённо нравится. ким тэхен даже ради приличия не пытается скрыть, как ему нравится. смотрит так, будто накидался колёсами и никак не мог очухаться. чонгук в смущении растерянно опускает взгляд на очертания ворота его футболки, туда, где проглядывает острая ключица. и ощущает, как постепенно, тот узелок, в желудке поднимается к горлу. его совсем не хватает на все эти ощущения и эмоции, из-за которых он тонет, захлёбывается, превращается в кашу. он нырял, нырял и нырял в эту пучину, и в конце концов попросту не смог выплыть. но когда ким тэхен приблизился настолько близко, насколько было вообще невозможно приблизиться, он выбрал сдаться; распластаться по водной глади и больше не бороться с течением. и внезапно — стало спокойно и правильно. всё же чон чонгук помнил, кто он. помнил, кем является ким тэхен. он никогда об этом не забывал. — ты когда уедешь? пульс, ровно бьющий в запястье под его рукой, на мгновение спотыкается. он это чувствует. гуьы тэхена снова становится сжатой ниткой, и чон начигает проклинает себя за это. не нужно, только не сейчас. не после всего — просят серые глаза, тёмные, матовые. не теперь. — совсем скоро. — на сколько? тэхен? медлит. подвигается ближе, чтобы обоим стало душно, лбом ко лбу. опускает тяжелые веки. черные брови слабо дёргаются друг к другу. дыхание мешается с другим и неровным дыханием. — ким тэхен? чонгук зовёт его, как заблудившийся ребёнок. мужчина не отзывается, только мотает головой. — это совсем не важно. сейчас ничего не важно. ну же, давай мы просто… — мне важно, — протестует гук, ощущая, как накатывающей волной поднимается паника, как захлёстывает его под себя. — я очень хочу знать. скажи мне. он не успевает вдохнуть, когда пространство сжимается в тесное кольцо, замыкает его во рту тэхена, намертво прицепляет и жмёт в себя. не успевает выставить ладонь, огородить себя, не дать переступить свои границы, которых уже, видимо, размыли — и чувствует его упорно толкающийся внутрь язык, его судорожный выдох между своих губ. его больно давящую ладонь на своём затылке, его колено, почти больно нажимающее на бедро — но ему хочется, чтобы давило сильнее, — и думает: мать твою. мать твою: он уйдёт. совсем скоро. и ничего этого больше не будет. исчезнет его голос. исчезнут прищуренные глаза. хриплый громкий смех и хитрая ухмылка. до невозможного широкие плечи и подбородок, к которому нужно тянуться, чтобы достать. руки с длинными пальцами, которые постоянно ищут и находят, запах. исчезнет его запах. и вот, возможно, навсегда. и всё, что останется сделать маленькому гу — это сожрать себя заживо, подавившись своими новыми, невыносимыми, разъедающими внутренности чувствами, что были так новы для него. просто утонуть в этом океане. все что ему останется — зияющая пустота. и чон думает, что мог бы никогда его не поцеловать. дать ему уйти, дать себе зажить, как выжженной земле, восстановиться и прорасти заново. не испытывать эту ёбаную боль от потери того, что только что обрёл. он представляет, что чувствует ким тэхен, и уже не может отпрянуть. Пусть от этого будет хреновее тысячекратно. физически невозможно отстраниться в данную секунду; они словно пришиты конечностями, это сводит с ума. чон чонгук не знал, что так бывает. он даже не мог себе даже вообразить. потерять это новое, ни с чем несравнимое, казалось теперь смертельным. — ты же можешь не уходить? — неровными обрывками, задохнувшись, задаёт вопрос, на который заранее известен ответ. он привык делает бессмысленные вещи. — можешь остаться? и тэхен не отвечает, прижимаясь к нему ртом, но, наверное, не ждёт, что он может ответит. пока тэхен прочёсывает его волосы и лижет его губы, гук продолжает просить, чтобы хотя бы попытаться: ты можешь остаться, останься. не уходи. давай спрячемся и не будем выходить из дома. у меня есть доисторическая приставка и вкусная еда. можем весь день бестолково валяться, курить втихаря по ночам на моём балконе. можем жить тут неделю безвылазно, мама не будет против. мама так любит тебя, ким, и я… и тэхен, вроде бы, кивает, или согласно мычит, а может, он молча обнимает его, не говоря ни слова. он остаётся, пока. пока что ещё есть его длинные ноги, крепкие плечи, растрёпанная чёлка, они тут, очень близко. вот он ким тэхен, который видит его насквозь, но этой ночью — чонгук позволяет. «я нормально», — твердит он себе. я же не слабый. как обычно справлюсь, переживу и соберусь по-новой. но правда была в том, что именно поэтому он бежал. поэтому не давал приблизиться. наверное, дело в том, что чоншук привык отпускать, но теперь совершенно не был уверен, что сможет, и это пробуждало животный страх. ведь что было слишком хорошо. слиишком хуёво. с самого начала было так, что хотелось рвать на себе волосы, орать, бить в морду, а после волочиться обратно. слать, потом возвращаться. подобно тому землетрясению или смерчу. взрывоопасно, как огонь и газ. но несмотря ни на что, чон чонгк никогда, никогда не хотел по-настоящему отпустить. — ээй, — шепчет тэ, отстраняясь от него на какой-то сантиметр, и с шумом выдыхает. — а ты та ещё плакса, м? его зрачки блестят и дразнятся. его ресницы длинные и опущены лениво. — ну тебя, — шипит чон чонгук, пихает его в плечо, утирает стыдно покрасневший нос, — реально, знаешь, вали на все четыре стороны. и ждать тебя тут никто не собирается. вот так, держу в курсе. особо не обольщайся. ким тэхен беззаботно произносит «ладно» только для того, чтобы он толкнул его снова, и глухо посмеивается. кусает за нос. целует его. чонгук был таким смелым. все-таки, он может себе позволить немного распустить сопли. пожалуй, можно разрешить тэхену сказать «я так тащусь от тебя, мой маленький гу» и уткнуться носом себе под челюсть. и уснуть рядом, лицом к лицу, чуть ли не врастая друг в дружку. услышать чужой ритм сердца и безмятежное, тихое дыхание возле уха. утром проснуться и провести ладонью по ещё тёплой постели.