"У нас"

Лучше б она умерла тогда, в пятнадцать, на горячем и пыльном августовском асфальте, чем вот так — сходу и безнадежно. Юлька не любила мерзнуть, но покорно терпела. Она натягивала рукава худи до самых кончиков пальцев, пряча мелкую дрожь в руках, а на фоне шумела огнями пятничная пьяночка. Прокуренный зал дышал басами и хриплыми криками, а она уже не молилась на эту работу: новым идолом стал один вполне конкретный человек. — Все поняла, кисуль? Дыхание сорвалось, но она всё равно растянула губы в хитрой улыбке тогда. Со стажеркой никто не захотел возиться в разгар вечеринки, а Кира возилась с ней, терпеливо объясняя все про джиггеры и шейки, мастерски вертела бокалы и стопки и много смеялась, постоянно подмигивая. Зрачки застили темную радужку в каком-то совершенно планетарном объебосе, но даже это не настораживало. Тогда в голове у Юли чего-то звонко так и больно щелкало. Один чужой взгляд из-под фирменной банданы бара и всё — пишите письма. Пишите письма, посылайте голубей — Юля тогда поплыла конкретно и намертво. Весь вечер после ледяного пожатия татуированной ладони на ногах держалась шатко-валко, ходила вдоль стойки по инерции, на автопилоте, думала вязко, а с разговорами вообще тогда случилась у неё беда: никак не поворачивался во рту медленный, непослушный язык. Никак, ничего — всё что Чикина смогла сделать в таком состоянии — доползти до относительно безопасного места и путающимися в веточках пальцами щипать мятные листья в попытках быть новому рабочему месту полезной. — Эй, новенькая? Любой джулеп* в конец стойки сделай: Кира одна запару держит. Тому, что именно предпочитает Кира, она совсем не удивилась: так ярко мятой не пахло ни от кого из ее знакомых барменов, может, поэтому, она в любую свободную минуту теперь старалась её перебирать. А тогда руки позорненько затряслись. Почему-то важно было не разочаровать, показать все, на что способна, так что когда Медведва отсалютовала ей стаканом и, выкинув трубочку куда-то на пол, опрокинула залпом почти половину, у Юльки внутри что-то со свистом рухнуло. — Это было неплохо! Спасибо! Отвести взгляд от чужих быстро вертящихся пальцев над линейкой шотов было так сложно. Не переводить взгляд на скуластое лицо и белобрысую макушку было еще сложнее. И Юля не смогла. Впитывала каждое изменение черточек, каждое подрагивание дерзко зажатой в уголке рта зубочистки. Чтоб жалеть вечером о каждой секунде, пряча горевшее лицо в подушку. С тех пор пришлось ежедневно наслаивать на глупо трепыхавшееся сердце бинт за бинтом, когда очередная рабочая ночь в одном конкретном баре с одной конкретной напарницей оставляла открытые раны и зуд потребности в ладонях. Чикина долго терпит, глотает эти свои замороченные слова, сказать которые в вечно светящееся непередаваемой эмоцией лицо просто невозможно. Но что невозможно для трезвой и вечно нахохленной от смущения Юли вполне возможно для Юли развязно-пьяненькой. Только вот Кира в этот день не работает, и уже чуть более развязная Юлька проявляет на баре чудеса переговорной тактики. Терпение звонко лопается. Адрес простой и четкий. Четко вбивается в строку убера, четко повторяется уже слегка заплетающимся языком злобному таксисту, и уж совсем четко возникает перед глазами, когда дверь машины хлопает за спиной почти одновременно с визгом шин. Ей сказать нужно сейчас, сегодня, пока все трудные и колкие в мыслях и на языке слова рвутся с привязи. Пока у Юли достаточно смелости во взгляде и алкоголя в крови. А что будет потом?... А потом пусть все провалится нахуй и в ад, потому что больше резаться об эту острую улыбку и вздрагивать от игривого «кисунь» Чикина не может. У подъезда ее шатает, и она, разом растеряв всю решимость, приваливается к ледяной бетонной стене, прикуривая последнюю в пачке сигарету. Запутанные мысли солью сыплются и ухватить-поймать хотя бы одну на секунду не получается. Ступенек до тринадцатой квартиры и вовсе целая куча, а звонок оглушает даже ее саму: так громко он разрывает тишину лестничной клетки, так в такт сердцу звучит. А потом вдруг кто-то открывает ту самую дверь. Юльке резко становится трудно стоять относительно прямо, стоять, дышать и жить, потому что это не Кира. Чикина на пороге чужой квартиры, без привычной толстовки, очень пьяная и замерзшая, но все же не настолько, что Киру с кем-то перепутать. Она даже дергает дверную ручку на секунду обратно, чтоб все свои остатки трезвости и зрения сфокусировать, но блестящие медью цифры на двери квартиры все также равнодушно сообщают: да, тринадцатая квартира, да, адрес верный. Девушка напротив черноволосая. Красивая такая, растрепанная, и —  сразу видно —  в абсолютнейшем ахуе. Она смешно ерошит короткие волосы и щурится от резкого света, разглядывая её: — Вам кого? — сонным голосом тянет с любопытством, ёжится от подъездного сквозняка и одергивает длинный подол футболки, которая явно велика ей размера на три. Такой знакомой футболки, что сердце щемит. — Кира? — полуспрашивает-полупросит Юлька, чувствуя, как подкашиваются колени, и незнакомая девушка вмиг сбрасывает остатки сна, потому что словно по сигналу из темноты квартиры возникает помятая фигура Медведевой в одних шортах и такой же растянутой футболке. Где-то на задворках сознания Чикина подмечает, что обе девушки босые, и по ногам им, наверное, нещадно дует. Но даже эта недомысль исчезает, потому что Кира с грустным мурлыканьем по-хозяйски стискивает татуированные руки на чужой талии и устраивает подбородок на чужом плече. Будто не проснулась, будто наощупь из теплой постели выбралась и дошла до двери не открывая глаз. Юлька подавленно молчит, и силуэты перед ней качаются-качаются. — Кира,— громко говорит ей с нечитаемой интонацией другая, — Это к тебе? А потом глаза Медведевой лениво приоткрываются, и Юлькины, полные противной соленой влаги глаза встречаются с такими знакомыми зрачками. Подъезд начинает кружиться, погружаясь в черноту сознания… «Почему она у нас?» «Блять, Лиз, ну я откуда знаю?» Мысли у Чикиной двигаются тяжело, трудно. Видимо, она все-таки вырубается, отъезжает ненадолго. Сохранять достаточный уровень ясности сознания — задача почти невозможная, и снова Юля включается во внешний, злой и жестокий к ней мир уже в теплом, залитым желтым светом коридоре. Её трясут за худые плечи, что-то спрашивают, куда-то в лопатки больно упирается какой-то крючок, торчащий из стены. А в висках набатом пульсирует это непритворное «у нас». Кто такая «Лиз»? Почему квартира Киры – «у нас?». Кира. Кира здесь, рядом. Это её руки держат за плечи, это она так знакомо пахнет сигаретами и мятой, это у неё забитые прохладные пальцы, это её голос что-то шепчет удивленно. Потом Юлька помнит себя на чем-то мягком, удобном. Видит снизу, что Кира молчит, что смотрит на нее чуть обескураженно и сбито, и Чикина думает: это от её слов? Тех самых, трудных, неправильных, больных. Или она все же ничего не сказала вслух? Она ведь только пыталась дышать через нос — глубоко, размеренно, чтобы не начать выблевывать дорогие нужные слова и мысли вперемешку с дорогим — и дешевым, и всяким — пойлом. Медведева же сама её так недавно учила: «Учись пить, кисунь, или держись до последнего в сознаночке». Лиза эта тоже молчит и смотрит — внимательно, цепко. Кажется, она что-то у вспотевшей макушки Чикиной со стуком ставит, потом шуршит пледом и несмело щеки растягивает. Кира устало трет пальцами переносицу. А Юля хочет сказать, очень хочет сказать, что не надо всё это. Она уйдет сейчас, только бы Кира на неё не… не обиделась, ну и похуй, что звучит детски, не надо, нельзя, чтобы складка жесткая у губ — на вид даже мягких, нельзя чтоб тон такой заебанный и взгляд суровый, недовольный, тоже нельзя … И Юля пытается про это сказать, объяснить, но получается у неё невнятное что-то и совсем не то. — Ну, перестань! — Юля разлепляет склеенные против ее воли веки, смотрит и не видит. Не видит, но ей кажется, что Кира ползет правой ладонью под свою футболку на чужом теле, а Лиза шепотом кричит ей что-то вроде: — У, сволочь, улыбалась она! Ты там всем глазки строишь, неверная ты девка, а я… — Ты серьёзно? — Кира улыбается. Не Юле улыбается вот этой своей чеширской улыбкой, красиво улыбается, а Юле снова дышать трудно, — Я сегодня корпорат пропустила вообще-то из-за твоего выходного. Видишь, как там весело было? — Ты же знаешь, никакой хуйни не было…, — добавляет чуть тише. Она легко и непринужденно это говорит, и Чикина сразу понимает, что ей хуёво. Очень. Вот прямо сейчас. «Хуйни», — думает она горько. Невыносимо-громко думает, что все её нужные слова и мысли, чувство, которое поднимается из-под кончиков пальцев будто — колкое и горячее, прямо в живот — всё это хуйня. Все ее сбитые постулаты и правила, летящие в пустоту на предельной скорости, все эти желания — костяшки целовать и дышать сбито в шею… И все эти переглядки-мигания, все эти ободрительные хлопки по плечу и поддержка из-за спины молчаливая, все эти шутки на грани… Всё это было особенное че-то, думала еще пару часов назад Юлька, но это была хуйня. Которой, конечно, не было. Кира кивает на Юльку и её красивые пальцы под своей-чужой футболкой по позвоночнику девушки быстро-быстро бегут. Чикина прикладывает максимум усилий, чтоб на чужой татуировке прямо на шее взгляд остановить, чтоб по-живому зрелище не резало. — Ага, — восхищенно-насмешливо тянет Лиза, — Ей даже по-моему все равно, ты или я… — Ну хватит. И почему-то очень хищно Кира оттягивает свою Лизу назад за шею, куда-то в полумрак комнаты, далеко-далеко от Юли. — Ей хуево, до утра полежит. — То есть, не весь твой бар заявится на ночь глядя?.. Голоса теперь доносятся как через слой ваты, и уже засыпая, Чикина понимает, что у них очень тонкие стенки. Утро наступает больно. На виски, на покрасневшие глаза, на душу. Юлька в каком-то порыве детского упрямства игнорирует заботливо оставленные у дивана воду и аспирин и, едва очнувшись, на ощупь тянется к соседней комнате. Просто чтоб проверить. В дверную щель предсказуемо видно только одну кровать, и две сплетенные под большим одеялом фигуры. Но самое больное в том, что они не спят. Лучи через балконную дверь пробиваются желтыми полосками, и в них танцуют пылинки. А рука Киры пробирается под руку Лизы, нос утыкается в черную макушку, и в ответ на недовольный стон она только скользит ладонью дальше, пока, видимо, не добирается до груди. Мычание Лизы приглушает подушка. Смешок Медведевой щекочет чужой коротко стриженный затылок, пока девушка в её объятьях недовольно не ворчит «окей». И Кира так счастливо улыбается, пока та придвигается ближе. Ближе настолько, что чужая спина вплотную прижимается к ее груди… Юлька закрывает глаза и отшатывается, будто зрелище бьет в похмельный мозг кипятком. Отшатывается так резко, что натыкается на какой-то стул и шумом выдает свое присутствие. — Она проснулась, — звучит из спальни настороженное. — Мгм…, — знакомый голос тонет в возне простыней. — Кир, она проснулась. Встаем. — Динамо! — судя по звукам, в кого-то поднимающегося летит подушка. И этого вынести Чикина почти не может, поэтому на цыпочках добирается до дивана и злобно опрокидывает приготовленный для нее стакан. Вода растекается в неаккуратную лужу. Юлька нарочито громко ойкает. Выходит как-то злобно, но ей плевать. Все, что после происходит в сраной квартире номер тринадцать похоже на сварку: блеск чужого счастья слепит, но оторвать глаза невозможно. Лиза танцующей походкой двигается по квартире в той же футболке, не доходящей даже до коленей. Поливает какие-то жалкие цветы, открывает окна, варит кофе и прикуривает сигарету, а потом, не сделав ни одной затяжки, сует ее выходящей из ванной Кире так, что не понять невозможно: ритуал привычный, отрепетированный. Юлька давится кофе, когда вдруг в этой смешной суете Кира подходит к ней близко-близко и говорит негромко, почти интимно, на ухо: — Это моё. Чикина не понимает ровно ничего, пока не осознает, что Кира ее взгляд на чужие голые бедра перехватила. Она удивляется. От слов самых обыкновенных, от голоса хрипловато-обычного, от интонации такой незнакомой и собственнической, от того, что Кира смогла подумать, будто Юльке кто-то другой, кто не Кира, нужен. — Тебе показалось, — буркает она, краснея. — Показалось, — кивает Кира задумчиво. И это уже не та, не знакомая ей с бара Кира. Эта Кира зубами за своё счастье будет, за эту чертову Лизу, и Юля все понимает, правда. А ещё Юля видит, как все это время Кира на Лизу не смотрит, но реагирует плечами и затылком, будто на каждую её улыбку. Чикина видит, как они связаны, неуловимо, ясно, больно. И таким глупым все остальное кажется. Лиза с неуловимым напряжением в глазах с другого конца комнаты спрашивает полушутливо-полуобреченно: — Ну и о чём вы там? — а Кира лениво улыбается: — Рабочие вопросы. Юлька думает, что сегодня обязательно поплачет по своему неслучившему настоящему. Юлька думает, что бросит пить. А Лиза на них смотрит осторожно, не трогает, не подходит близко. Юля извиняется, обещает, что приведет себя в порядок, что такого больше не повторится, смущается, что перепила. Юлю провожают до двери. Лиза улыбается, только когда она делает шаг через порог. Чикина оборачивается через плечо, потому что больно, а Лиза улыбается ей по-другому. Чуть-чуть грустно, но спокойно. Она всё понимает, она умная, конечно, не то что Юлька. Она всё понимает и всё равно закрывает за ней дверь и ничего не говорит. Кира вечером кидает только пару вопросов в личку. Ну, про самочувствие. Про планы. Рабочий график и минувший корпоратив. Юля отвечает сразу. Потому что работа. Это её работа. Работа — это не хуйня. Но и с неё теперь лучше уйти.