Masterpiece.

      В комнате находятся только они; одновременно близко, но чертовски далеко. Рюджин сидит за своим столом, разминая податливую мягким касаниям глину, глаз не сводит со своей натурщицы. Йеджи позирует на расстоянии около трёх метров от неё, совершенно обнажённая не только физически, но и духовно. Между ними не было никакого напряжения и неловкости, — наоборот, — ощутимая лёгкость, доверие, интимность. Они обусловленно наслаждались компанией друг друга, чувствовали себя одним целым, пока одна из них делала образ другой бессмертным в обличии абсолютного искусства.       Рыжие волосы девушки прикрывали миниатюрную грудь, губы оставались приоткрытыми, ноги были сведены вместе, что добавляло образу Хван загадочности и недоступности. Рюджин бесстыдно разглядывала её всю как в первый раз. Идеальное лицо с кошачьими глазами и россыпью на нём веснушек, гусиную шею, ключицы, маленькие несовершенства в виде шрамов на предплечьях, которые, безусловно, только выделяли Йеджи среди тысячи других людей. Рюджин любила свою Музу целиком, пересчитывала глазами все её родинки, а потом делала то же самое своими губами по ночам, благодаря Йеджи за хорошо проделанную работу и помощь с творческим заданием для её университета.       Йеджи являлась обличием всех человеческих чувств и эмоций, начиная безграничным счастьем и заканчивая адской болью. Она веселилась, смеялась, злилась, плакала, испытывала к людям отвращение, но всё равно была похожей на ангела, была совершенством, примером для подражания, просто согревающим огнём, спасающим жизнь в страшный мороз. Рюджин любила, была очарована и одержима ею. Это не было чем-то нездоровым, но их связь по-другому описать нельзя. Когда Рюджин касалась глины, на которой оставались вмятины под весом её пальцев, Йеджи всегда чувствовала, что Рюджин мысленно касается её собственного тела.       Скульптор закусывает губу, на минуту прекращая и дышать, и двигаться, а после медленно, аккуратно приближается к Йеджи, чей взгляд в думке остаётся неподвижным. Сейчас она будто бы превращается в уже готовую живую статую, которую Рюджин хочет доработать парой незамысловатых движений, водя своими ещё испачканными в глине пальцами по мраморной коже. Йеджи практически не дышит, лишь переводит свой взгляд на Рюджин, хотя внутри у неё всё явно переворачивается. Холодными ладонями она останавливает все её движения, перехватывает чужие запястья, чуть наклоняется и дарит мастеру самый нежный свой поцелуй, от которого лица обеих приобретают ярко-розовый оттенок.       Под напором чужого тела Йеджи с выдохом падает на рядом стоящую кровать, животом чувствуя прохладу постельного белья. Рюджин даже не задумывается о том, что может испачкать простыню; она, кажется, вообще ни о чём не думает, лишь наслаждается нежностью находящегося под ней тела, которое постепенно покрывается мурашками то ли от холода, то ли от накатывающего волнами возбуждения. Она ведёт дорожку из мокрых поцелуев от самой шеи по позвоночнику, ощущая мелкую дрожь. Дыхание Йеджи моментально сбивается, и Рюджин, не давая рыжеволосой перевернуться на спину, языком проникает в полость рта натурщицы. Тёплые губы после этого очерчивают острые скулы, щекоча, и эти движения окончательно выбивают весь воздух из лёгких старшей.       Пальцы с застывшим на них материалом пробегают по спине, а потом пересчитывают чужие рёбра. Девушка с кошачьими глазами была удивительно худой и красивой, и это не вызывало никакого отвращения: Рюджин могла часами смотреть на неё, пока она спит, отводя свои мысли и желание прикоснуться в сторону. Сейчас она вдоволь может насладиться присутствием своей возлюбленной, потрогать её везде, зарыться носом в приятно пахнущие волосы, нежно целовать её, при этом доставляя неимоверное удовольствие. Йеджи, кажется, за пару лет из незнакомки превратилась в смысл жизни Рюджин. Она стала Музой, — главным вдохновителем, — большей части всех работ и без того талантливого скульптора.       — Ты — шедевр, каких свет не видывал, ma raison d'être, — успокаивающе шепчет Рюджин прямо в огненные, волнами вьющиеся локоны. Эти слова разливаются теплом по чужому телу. Йеджи беспомощно льнёт к своей искусительнице, просит большего, жалобно скулит в изгиб такой же тонкой шеи. Шин только улыбается, по-своему мягко целует рыжую макушку, привстаёт, чем побуждает Йеджи сделать то же самое. Их переплетённые между собой пальцы перемещаются на стены, Рюджин грудью прижимается к чужой спине, мягко целуя напряжённые плечи. Каждый раз, занимаясь сексом со своей натурщицей, она предельно осторожна, потому что Йеджи, несмотря на крепкий стержень внутри, для неё является очень хрупкой и нежной внешне.       Ладонь опускается на грудь, чуть сжимая, пока другая опускается ниже, поглаживая подтянутый живот. Йеджи расслабляется, полностью отдаётся и доверяет своё тело рукам умелого мастера. Первый хриплый стон из неё вырывается ровно тогда, когда Рюджин пальцами начинает сжимать и прокручивать в стороны её соски, утыкаясь носом прямо в шею, опаляя нежную кожу безумно горячим дыханием. Хван всегда была наиболее чувствительна именно там, и младшая, видимо, безумно хорошо её знала, раз каждый раз прелюдии начинала именно с этого. В попытках унять бурю внутри себя, Йеджи сжимает бёдра, но Рюджин снова расставляет их в стороны, тянется ниже, не переставая целовать спину.       — Такая красивая, — шепчет Шин, пальцами раздвигая мокрые половые губы. Вместо ответа натурщица тихо стонет, и эти звуки становятся самой прекрасной музыкой для ушей Рюджин. Она разворачивает её лицом к себе, вбирает сосок в рот, причмокивая. Расцеловывает ключицы, оставляет пару засосов на животе, внутренней стороне бедра, нарочно обходя пульсирующую точку стороной. Йеджи пальцами зарывается в её волосы, гнётся дугой до хруста в позвоночнике, опрокидывает голову назад, не смея просить. Она всё же ломается, потому что больше не может выносить таких мучений.       — Рюджин, я… Пожалуйста, сделай мне хорошо, — Йеджи произносит это на одном дыхании, и кое-кому срывает крышу. Рюджин сжимает руками бёдра старшей, языком проводит по складкам, собирая всю смазку, задевает горошину клитора, самодовольно улыбаясь громким звукам сверху. Движения вперёд-назад сменяются движениями вправо-влево. Язык проникает внутрь, но на этом Шин останавливается, подходит к рабочему столу, вытирает руки влажными салфетками и возвращается на место. Она проникает внутрь уже пальцами, пока Йеджи растерянно моргает глазами и чуть ли не задыхается от возбуждения. Рюджин играет с огнём, ласкает чужую грудь, движется более уверенно, чувствуя, как на её тело практически падает другое. Хван обнимает скульптора, и та отвечает ей тем же.       Тело не слушается, живёт собственной жизнью и выгибается в разные стороны. Для старшей оргазмы всегда были волшебными. Рюджин только радовалась тому, что могла дать своей любимой то, чего она так хотела, помочь ей расслабиться, забыть обо всём, что так тревожило. Йеджи всегда ощущала всё более ярко, чем сама Рюджин. Каждый раз был как в первый, и это отчасти даже помогало или усиливало все ощущения.       Йеджи тянется за поцелуем, только сейчас он выходит не таким, каким был в начале. Этот поцелуй был грязным, мокрым, и больше грязи ему придаёт мычащая Йеджи. Рюджин толкается быстрее, выбивает из девушки последние силы, пока не ощущает, как стенки влагалища сжимают её пальцы внутри. Тело бьётся в конвульсиях, но Шин настойчиво продолжает двигаться, спустя какое-то время всё же опустошая рыжеволосую. Обе падают на кровать, продолжая целоваться. Кошачьи глаза устремляются на ещё одетую Рюджин, смотрящую на неё с вопросом. Натурщица хитро улыбается, облизывается, словно дикая лисица, а потом наклоняется к чужому уху.       — Кажется, ты забыла, что я не люблю, когда ты остаёшься в одежде во время наших с тобой развлечений, Рюджин.