Ведьмочка из Когтеврана

      Лондон вымок до нитки. Серая взвесь тумана смешивалась с паром, поднимающимся от решёток метро, и тяжёлым запахом выхлопных газов. Дождь висел в воздухе мелкой ледяной пылью, оседающей на коже липким холодом.       Она бежала. Каблуки её сапог отбивали дробь по мокрому асфальту, эхом отражаясь от глухих кирпичных стен. Чёрный шарф, размотавшись, хлопал за спиной, как сломанное крыло. Она не оглядывалась. В горле пересохло, каждый вдох резал лёгкие, будто она глотала осколки оконного стекла с витрины магазина, мимо которой только что пронеслась.       Мимо неё проплывали грязные ступени, перевёрнутые мусорные баки, вонь кошачьей мочи и пива. Где-то за спиной скрипнула калитка. Она нырнула в подворотню, где на стене висел сломанный фонарь, отбрасывающий на брусчатку болезненный, синий полукруг. Здесь пахло сыростью и ржавчиной. Она прижалась спиной к холодной стене, зажмурилась, силясь унять дрожь в руках. Тишина. Только где-то вдалеке гудел город да шуршали шины такси по набережной. Она перевела дыхание. Кажется, оторвалась.        Преследователь материализовался из тени, стекающей с водосточной трубы, или, возможно, стоял там всё это время, наблюдая за её тщетной пантомимой. Мужчина был невысок, но плечи его смотрелись массивно даже под безупречным серым костюмом. Ткань сидела на нём идеально, но на воротничке рубашки алел след, похожий на пятно от бургундского вина. Небритая щетина колючей щёткой покрывала впалые щёки. Золотые запонки на его манжетах тускло блеснули в свете умирающего фонаря — вещь из лучшего бутика на Бонд-стрит, совершенно неуместная здесь, в прогнивших потрохах города.       Дар речи покинул её, когда она увидела выражение его лица. — Я этого не хотел, — сказал он сквозь слёзы и весь содрогнулся.       На мгновение ей показалось, что он сейчас развернётся и уйдёт, оставив её мокнуть в этом переулке.       Вместо этого незнакомец шагнул вперёд и схватил девушку за плечи. Он наклонился к её шее, туда, где билась перепуганная, бешеная жилка. А потом была боль. Острая, яростная, пронзившая всё тело от макушки до пяток электрическим током. Она услышала хруст собственной кожи и влажный, чавкающий звук, от которого внутри всё перевернулось. Она чувствовала, как её собственная жизнь перетекает из неё в него. Сначала ей захотелось вырваться, но пальцы отказывались подчиняться, просто безвольно царапали ткань его пиджака, оставляя грязные полосы. Затем по телу разлилась странная тяжесть, и эта тяжесть была… покоем. Ужасающим покоем. Она перестала чувствовать дождь. Перестала слышать собственное сердце. Сознание схлопнулось, как увядший цветок и последнее, что она увидела, — это его кадык, дергающийся в такт глоткам, и мелькнувший на фоне мутного неба грязный карниз.       Томас оторвался от её шеи с глухим, влажным звуком. Тело девушки обмякло, сползло вниз, оставляя на стене кровавый мазок. Он вытер рот тыльной стороной ладони, и запонка брызнула алым. Он сделал шаг назад, глубоко вздохнул, успокаивая бурю в груди, которая с каждой секундой становилась лишь громче.       Из глубины подворотни бесшумно отделилась высокая, почти неестественно худая фигура. Вампир по имени Сангвини стоял, прислонившись плечом к стене, сложив длинные руки на груди. Его лицо напоминало маску аскета: острые скулы, бледность полупрозрачной бумаги, синеватые, как чернила, впадины под глазами. Взгляд его казался абсолютно пустым и скучающим.       Он едва заметно качнул головой, приветствуя Томаса. — Недолго вы держались, господин Авери. А ведь каким амбициозным мракоборцем вы были в прошлой жизни. Наверное, больно вспоминать те времена, — произнёс Сангвини почти нараспев, наслаждаясь той отвратительной картиной, что он видел. — Самообладание, дисциплина – это лишь иллюзия. Вы не можете подавлять животные инстинкты.        Томас медленно повернул голову, и в его глазах, только что затуманенных утолённой жаждой, вспыхнула ярость. Он ещё чувствовал на языке тёплую солоноватую медь, но сейчас её перебивал жгучий стыд. Самообладание? Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и запонки звякнули друг о друга. — Ты ничего не знаешь, — прорычал Томас, не оставляя в себе ни капли человеческого.       В одно мгновение его тело сорвалось с места, оставляя на мокрой брусчатке только смазанную тень. Он бросился на Сангвини с намерением разорвать эту тощую, скучающую фигуру на части — вцепиться зубами в горло, выпить досуха, чтобы навсегда заткнуть этот издевательский шёпот. Но в следующую долю секунды Томас перестал понимать, где верх, а где низ. Его собственный рывок обернулся ударом о кирпичную стену — такой силы, что из лёгких вышибло воздух, а в глазах заплясали белые искры. Сангвини просто перехватил атаку, как взрослый хватает за руку расшалившегося ребёнка, и припечатал Томаса к влажному камню.       Железная хватка сжала его горло, приподнимая так, что носки ботинок едва касались земли. Томас захрипел, пытаясь дёрнуться, но рука Сангвини была неподвижной, будто выкованной из чугуна. Тот даже не запыхался. В его бледных глазах не было ни злости, ни торжества, только прежняя усталая скука, в которую теперь примешалась капля раздражения. — Ты думаешь, что способен меня победить? Меня? — он наклонился ближе, и Томас почувствовал ледяное дыхание на своей щеке. — Когда госпожа Фишль поручила мне обучить тебя, я сразу понял, что из тебя ничего не выйдет. Ты — жалкое подобие вампира. Ты — выродок, который может лишь корчиться в канализации и доедать крысиные потроха, притворяясь, что это изысканное блюдо. Но госпожа зачем-то сохранила твою жалкую жизнь.        Пальцы Сангвини чуть сжались, и Томас закашлялся, хватаясь за его запястье, но сила была настолько неравной, что он не мог даже пошевелить этой рукой. — Слушай меня внимательно, Авери, — Сангвини почти касался губами его виска, уже не распыляясь на ненужные формальности.  — Все эти дни ты гнил в моём подвале, я кормил тебя дохлыми крысами. Уже забыл, какие они на вкус? — он выдержал паузу. — О нет, вижу по глазам. Такую дрянь не забудешь. Но я дал тебе возможность наконец вкусить молодую горячую красавицу и её ароматную кровь. И как ты мне за это отплатил? Уж не знаю, как у мракоборцев, но у нас, в ополчении, так дела не ведутся. Ты не должен кусать руку, которая тебя кормит. А ведь я могу и дальше позволять тебе есть настоящие деликатесы. Ты будешь обжираться людьми до отвала, и голод больше не будет мучить и разрывать тебя изнутри. Ну что? Это ведь неплохая плата за маленькую просьбу нашей госпожи.        Томас перестал дёргаться. Он висел на руке Сангвини, и в его глазах ярость начала смешиваться жадным желанием. — Что… что нужно? — выдавил он с хрипом.       Сангвини чуть ослабил хватку, позволяя Томасу опереться ногами о землю, но не отпуская его горло. Его лицо оставалось бесстрастным, лишь тени от фонаря скользили по впалым щекам. — Всего одно условие, — прошептал он. — Одна маленькая сделка. Ты ведь знаешь, что Министерство до сих пор ищет тебя? Не найдя твоего мёртвого тела, они считают, что тебя похитили, ха-ха-ха, будто ты кому-то сдался, жаркий червяк! Но это обстоятельство играет нам и Орзе Ра на руку…        Томас попытался отвести взгляд, но Сангвини наклонил его голову, заставляя смотреть в пустоту своих глаз. — Мы разыграем твоё триумфальное возвращение после недели пропажи. Всего лишь одна маленькая сценка на благо нашего дела, что думаешь? Пятнадцать минут дела, а сколько оваций в конце. Ты боишься? — едва слышно спросил Сангвини. — Боишься предать тех, кто ещё помнит тебя человеком? Но посмотри на себя, Томас. Ты уже не человек. Ты — ничто. Никто. Ты не принадлежишь им, и не принадлежишь нам. Ты — пустое место, которое либо заполнит тьма, либо оно так и останется дырой. Но госпожа Фишль даёт тебе шанс стать частью чего-то большого.       Сангвини отпустил его горло, и Томас сполз по стене, судорожно хватая ртом воздух, хотя он уже не нуждался в дыхании, но привычка оказалась сильнее. Он сидел на мокрых камнях, у его бедра лежала безжизненная рука девушки, а в свете фонаря на кирпичах алела её кровь, уже остывающая, темнеющая, похожая на засохшее масло. Томас провёл дрожащей ладонью по лицу, смазывая капли дождя и, возможно, слёзы.       Сангвини стоял над ним, сложив руки на груди, и ждал. Тишина затягивалась, и только где-то на соседней улице прокричал запоздалый кэб, объезжая лужи. Томас поднял голову. Глаза его покраснели, но в них больше не было ярости, только тупая покорность, приправленная нарастающим голодом.  — Я согласен, — сдавленно произнёс Томас. — Я сделаю это.       Сангвини едва заметно склонил голову, и тень его длинной фигуры накрыла Томаса целиком. — Умный выбор, Авери, — он довольно растянул губы. — Госпожа будет рада. А теперь вставай. У нас ещё есть дела. 

***

      Джефф Мегистус спал на неудобном гостевом стуле: его голова тяжело опустилась на грудь, а мерное дыхание полицейского наполняло палату ощущением земного, магловского покоя. Но для Моны этот покой был иллюзией. Она лежала, уставившись в потолок, где тени от магических светильников сплетались в причудливые узоры, напоминающие щупальца того самого чёрного купола. Даже присутствие отца, его тёплая ладонь, сжимавшая её руку перед сном, не принесло облегчения. Стоило Моне закрыть глаза, как в ушах раздавался вкрадчивый, ледяной голос Варки Торна: «При осмотре вашей палочки мы выявили... Империо». Непростительное заклинание.        Мона не заметила, как провалилась в беспокойную дрёму, полную обрывков разговоров, вспышек зелёного света и чьих-то криков. Мегистус перевернулась на бок, стараясь не скрипнуть кроватью. Мона чувствовала, как голова раскалывается от боли и напряжения, и всё равно не могла остановиться.        Варка пообещал прийти на следующий день. Она боялась этой встречи. Боялась, что снова запутается в его вопросах, что снова заплачет, что он увидит её страх и использует его против неё. Варка был так убедителен в своих обвинениях, что Мегистус начинала верить, будто действительно виновата. Будто её палатка, её зелья и её неосторожность привели к этому кошмару.        К ночи Мона совсем перестала спать. Уверенность Варки была настолько сокрушительной, что в душе когтевранки начал прорастать ядовитый сорняк сомнений. Паника подступала к горлу, мешая дышать. Голова трещала от безответных вопросов. Моне до боли нужно было увидеть Альбедо или Сахарозу, до крика — убедиться, что они помнят всё одинаково. Но ей строжайшим образом запретили посещать кого-либо.       И всё же... была одна мысль, которая заставляла её сердце биться в странном, лихорадочном ритме.       Скарамучча.       Мона ощутила странный, почти болезненный трепет, вспоминая его там, на поляне. Он ведь не должен был попасть под купол. Куникудзуси пострадал больше всех, защищая её друзей, сражаясь с этим безумным мечником, пока его рука, уже сломанная и окровавленная, отказывалась слушаться. Это была её вина. Если бы она не рванулась за Кли, если бы не была такой упрямой... Скарамучча не лежал бы сейчас за несколько стен от неё.       Мона должна была увидеть его. Не только из чувства долга, но и потому, что только он, возможно, сможет ей помочь.        И вот под покровом ночи Мона осторожно спустила ноги с кровати. Босые ступни коснулись холодного кафельного пола. Она вздрогнула, но не остановилась и бесшумно выскользнула в коридор.       Палата Скарамуччи находилась этажом выше, в крыле для тяжёлых пациентов. Мона знала это из разговоров медсестёр, которые она подслушивала днём, делая вид, что спит. Теперь, крадучись по пустым коридорам, Мегистус молилась, чтобы никто её не заметил. Мракоборец у её двери, к счастью, спал. Похоже, охрану выставили только для того, чтобы никто не вошёл, а не для того, чтобы никто не вышел.       Больница Святого Мунго под покровом ночи превратилась в лабиринт шорохов и теней. Где-то за закрытыми дверями стонали больные, слышался звон стеклянных флаконов и монотонное бормотание дежурных целителей. Воздух был пропитан запахом лаванды и смерти. Мона двигалась босиком, её ступни едва касались ледяного камня.       У поста медсестёр она замерла. Целительница в очках с толстыми линзами что-то усердно записывала, не поднимая головы. Мегистус выждала, пока та повернётся за новой порцией пергамента, и юркнула в боковой проход, ведущий к палатам интенсивной магической терапии.       Мракоборец у двери Скарамуччи — высокий парень с челюстью, похожей на бульдожью, — явно не ожидал подвоха. Он лениво листал какой-то помятый выпуск «Придиры», изредка поглядывая на часы. Мона дождалась мгновения, когда за окном в конце коридора пролетела сова, отвлекая охранника резким шумом крыльев. В этот короткий миг, когда он повернул голову, Мегистус, затаив дыхание, проскользнула мимо него в приоткрытую дверь палаты. Она двигалась бесшумно, как тень, и аккуратно прикрыла створку, молясь, чтобы замок не щёлкнул слишком громко.       Внутри палаты было холодно. Окно было наполовину зашторено, и в узкую щель пробивался болезненно-бледный свет луны, окрашивая всё в мертвенно-серые тона. Воздух был плотным, пропитанным едким запахом настойки из бадьяна и застарелых припарок. Магические приборы на тумбочке негромко гудели, выводя на пергамент ритмичные кривые его дыхания.       Куникудзуси казался сломанной куклой, которую небрежно бросили на белые простыни. Его лицо, обычно бледное, теперь стало почти прозрачным, словно вырезанным из воска. Тёмные волосы разметались по подушке, под глазами залегли глубокие синяки. Половина его груди и левая рука были плотно обмотаны бинтами, сквозь которые проступали жёлтые пятна целебных мазей. Его дыхание было рваным, тяжёлым, с каким-то свистящим хрипом в глубине.       Мона замерла, не решаясь подойти ближе. В груди у неё всё сжалось от странного, колючего чувства. Она привыкла ненавидеть Скарамуччу, бороться с ним, но видеть его таким — беспомощным и побитым — было невыносимо.       Она осторожно опустилась на низкий стул у кровати. Её коленки дрожали. — Куникудзуси… — прошептала она едва слышно. — Слышишь меня?       Даже ресницы не дрогнули. Мона протянула руку, желая коснуться его ладони, но испугалась и отдёрнула пальцы. В голове, словно наваждение, всплывали образы той проклятой ночи в куполе. Слёзы подступили к глазам внезапно, обжигая щёки. Мона шмыгнула носом, пытаясь сдержаться, но плотину прорвало. Она уткнулась лицом в край его кровати, и плечи её мелко задрожали от рыданий. — Прости меня… — заговорила она сквозь всхлипы надломлено и несчастно. — Я такая дурочка… Боже, какая я дура! Ты говорил мне… ты предупреждал ещё тогда, на платформе. С самого начала года. А я просто… Я думала, что ты просто хочешь меня напугать, что ты просто злобный слизеринец.       Она подняла голову; глаза её покраснели, а по щекам тянулись мокрые дорожки. Она говорила быстро, глотая слова, боясь, что её услышит мракоборец, но не в силах остановиться. — Ты был прав во всём. Те слова, что ты говорил мне… про мою глупость, про то, что я притягиваю неприятности… это правда. Ты знал, что что-то случится. Я не понимаю как, но ты знал!        Мона подняла голову, глядя на его неподвижное лицо сквозь пелену слёз. Слёзы текли по её щекам, капали на его руку, и она не пыталась их вытирать. — Из-за меня пострадали все: Кли, Альбедо, Сахароза, ты... Если бы я послушалась тебя в тот день на перроне, если бы я просто вела себя тихо, ничего бы этого не случилось.       Мона на мгновение замолчала, судорожно хватая ртом воздух. Ей так хотелось, чтобы Скарамучча открыл глаза и привычно съязвил что-нибудь в ответ. Чтобы он назвал её «ведьмочкой» или посмеялся над её заплаканным лицом. Любая колкость была бы лучше этой гробовой тишины. — Пожалуйста, проснись, — прошептала она, накрывая своей холодной ладонью его неподвижные пальцы. — Просто скажи мне, что я идиотка. Я обещаю, что не буду спорить. Я соглашусь с каждым твоим словом, только проснись.       Мона плакала долго, пока слёзы не закончились, оставив после себя лишь пустоту и гудящую боль в голове. Она постепенно успокоилась, и тогда в палате стало совсем тихо. Мегистус сидела рядом, не выпуская его руки. В какой-то момент хрип в его груди смягчился. Скарамучча издал тихий, едва слышный звук, похожий на мирное сопение. Его лицо чуть расслабилось, и в тусклом свете луны Куникудзуси стал казаться… почти умиротворённым.       Мегистус смотрела на него, и в её голове мелькнула мысль, которая заставила её сердце на мгновение замереть от странного трепета. «Интересно, — подумала она, потирая опухшие глаза. — Что тебе сейчас снится?»       Она прислонилась головой к спинке стула, не отрывая взгляда от его лица. И пока больница Святого Мунго жила своей ночной, наполненной стонами и лечебными чарами жизнью, Мона Мегистус гадала, по каким дорогам бродит сейчас сознание Скарамуччи Куникудзуси…

***

      Мать Скарамуччи умерла при родах — в этом была его первая, ещё не осознанная вина, которую он пронесёт через всю жизнь. При жизни она владела бизнесом по разведению буревестников, который передавался по женской линии из поколения в поколение. Отец, Лиам Куникудзуси, занимал важный пост в Визенгамоте, судил тёмных магов и решал судьбы волшебников, чьи имена гремели на первых страницах «Ежедневного пророка». В его кабинете пахло дорогим пергаментом и кожей, а на стене висел портрет покойной жены — красивой женщины с сапфировыми глазами, такими же, как у сына. — Ты вылитая мать, — часто говорил отец, глядя на мальчика поверх очков для чтения. — Тот же взгляд.       Скарамучча не знал, хорошо это или плохо. Он не знал, как выглядела его мать вне этого формального портрета. Он не знал, какой была её улыбка или как звучал её голос. Знал лишь, что по совершеннолетии ему, возможно, достанется бизнес по разведению буревестников. Всё потому, что наследство у волшебников по женской линии было нормой в далёком Токио. Как и норма — не брать фамилию мужа и давать девочкам фамилию матери. Но в Лондоне были другие законы, и Министерство было возмущено такой дискриминацией наследников-мальчиков. Всё перевернулось, и Райдэн Эи больше не могла безоговорочно претендовать на материнский бизнес.       С сестрой Скарамучча никогда не был близок. Он считал её высокомерной стервой, которая не упускала случая ткнуть его носом в то, что он «убил» их мать. Их отношения были войной на истощение: кто первый сорвётся, кто первый заплачет, кто получит от отца больше похвалы. Отец, как мог, пытался сглаживать углы, но его работа отнимала слишком много времени. Он возвращался домой поздно, часто уставший, и единственное, на что у него хватало сил, — короткий разговор за ужином, прежде чем удалиться в свой кабинет.        И всё же жизнь Скарамуччи нельзя было назвать несчастливой. В Хогвартсе у него были хорошие приятели. Он был талантливым учеником, особенно в защите от тёмных искусств. У других преподавателей Куникудзуси также пользовался уважением, и за успехи в учёбе мальчику покупали всё, что он пожелает. Даже самые дорогие мётлы.       У него было всё. Так он думал, пока не встретил её.       Впервые Мону Мегистус он встретил на уроке зельеварения на третьем курсе.  Северус Снегг вошёл в класс с обычным мрачным выражением лица; его чёрная мантия развевалась позади, как крылья хищной птицы. В руках он держал стопку пергаментов и, не говоря ни слова, положил их на свой стол. В классе повисла напряжённая тишина. — Сегодня, — рявкнул Снегг, заставляя всех выпрямиться на своих местах. — Вы приготовите уменьшающее зелье и сдадите свои работы мне на стол. Тот счастливчик, что справится лучше всех, получит высший балл и право пропустить одно домашнее задание в этом семестре.       Приготовить уменьшающее зелье было для Скарамуччи легче лёгкого. Он практиковался всё лето, поэтому точно знал, что лучше него это зелье никто не приготовит. Куникудзуси принялся за работу, чувствуя уверенность в каждом движении. Руки двигались сами собой, отмеряя ингредиенты с хирургической точностью. Когда он закончил, в его котле было зелье ярко-зелёного цвета, без единого осадка. Скарамучча снял пробу, перелил в стеклянный флакон и поставил его на стол Снегга вместе с остальными. — Неплохо, Куникудзуси, — произнёс Снегг, бросив короткий взгляд на его работу. — Но не обольщайся.       Скарамучча не сомневался в победе. Он сел на своё место, скрестил руки на груди и стал ждать, когда профессор проверит все зелья. Он представлял, как Снегг поднимет его флакон, как объявит его имя, и все в классе посмотрят на него с завистью и уважением. Скарамучча не собирался останавливаться на этом. Через два года он планировал получить «Превосходно» на СОВ. Он должен стать лучшим. Он обязан стать лучшим.       Но когда Снегг закончил проверку, его лицо осталось бесстрастным. Профессор поднял один из флаконов — не тот, что принадлежал Скарамучче — и произнёс: — Лучшее зелье приготовила... Мона Мегистус. Высший балл.       Скарамучча почувствовал, как кровь отливает от его лица. — Кто это? — прошептал кто-то рядом. — Та, из Когтеврана, — ответил другой голос.       Скарамучча украдкой взглянул на когтевранскую часть класса и увидел худощавую девочку с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. Она выглядела растерянной, почти испуганной, когда Снегг объявил её имя. Её щёки покраснели, она смущённо улыбнулась и опустила взгляд. Скарамучча почувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное и липкое. Зависть. Жгучая, несправедливая зависть, от которой пересохло в горле.       Как она посмела? Как она — эта забитая, робкая когтевранка, которая вечно сидит в заднем ряду и даже не поднимает руки на уроках, — могла приготовить зелье лучше его? Он готовился всё лето. Он знал каждый нюанс рецепта!       Кто она вообще такая?!       Скарамучча стиснул зубы так сильно, что на скулах заходили желваки. Он не смотрел на неё, но чувствовал её присутствие — эту тихую, скромную девочку, которая разрушила его триумф, даже не подозревая об этом.       Следующий урок зельеварения должен был стать реваншем. Профессор Снегг снова дал им задание, на этот раз более сложное. Скарамучча работал медленно и осторожно, проверяя каждый шаг и консультируясь с учебником. Но его мысли постоянно возвращались к Моне Мегистус. Когда Снегг отвернулся к доске, Скарамучча украдкой бросил взгляд на её котёл. Когтевранка сидела за своей партой, сосредоточенно помешивая зелье, и не замечала ничего вокруг. Тогда слизеринец, не раздумывая, слегка коснулся палочкой её котла, едва заметно изменяя температуру нагрева.        Когда Мона сдала зелье, Снегг взглянул на результат, и на его лице появилось выражение ледяного презрения. — Отвратительно, мисс Мегистус. Вы не только испортили зелье, но и проявили полную некомпетентность. Отправляйтесь к профессору Макгонагалл на отработку.       Мона застыла на месте, её лицо побледнело. Она смотрела на свой котёл с таким выражением, будто не верила собственным глазам. Скарамучча отвернулся, пряча улыбку. Ему было приятно видеть её унижение, её растерянность. Это было справедливо. Мегистус не заслуживала победы в прошлый раз. Это вышло... случайно.       К Моне подбежали двое когтевранцев — Альбедо Рейндоттир и Сахароза Вайзманн. Альбедо что-то быстро шептал ей, положив руку на плечо, а Сахароза обняла Мону, прижимая её к себе. Мегистус подняла на них заплаканные глаза, и на её лице, таком потерянном и испуганном, вдруг мелькнула слабая улыбка.        Скарамучча смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри него разрастается что-то холодное и пустое. У него никогда не было ничего подобного. Может быть, на самом деле у него никогда и ничего не было?        Следующие несколько лет превратились для Скарамуччи в бесконечную череду маленьких побед, которые никогда не приносили удовлетворения. Куникудзуси находил Мону в коридорах и ронял её книги, случайно задевая плечом. Он подкладывал ей на парту перья, оставляющие невыводимые чернильные кляксы. Шептал на ухо её друзьям язвительные комментарии, когда Мегистус проваливала заклинания на уроках. Каждый раз он ждал, что чувство превосходства наконец заполнит ту пустоту внутри.        Он был просто... одинок.

***

      Лето перед шестым курсом выдалось на редкость душным. Даже в поместье Куникудзуси, расположенном на холме, где всегда гулял свежий ветер с моря, воздух казался тягучим и липким. Скарамучча проводил дни в библиотеке, изучая продвинутые разделы Защиты от тёмных искусств, или на поле для квиддича, оттачивая манёвры, чтобы ни один снитч не ускользнул от него в новом сезоне.        Однако в один из таких душных вечеров, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона, тишину поместья нарушил стук в парадную дверь. Скарамучча сидел в гостиной с книгой, когда услышал, как отец поднялся из своего кабинета. Куникудзуси выглянул в коридор и замер.        У двери стояла женщина. Её фигура, закутанная в длинный плащ из ткани, которая переливалась, как крыло ночной бабочки, не позволяла разглядеть ни лица, ни даже очертаний тела. Широкий капюшон был низко опущен, скрывая всё, кроме кончика подбородка. От неё исходил едва уловимый запах пыльных архивов и старого пергамента. Сама её неподвижность была угрожающей. Она стояла с такой царственной прямотой, словно была не гостьей, а хозяйкой этого дома, явившейся судить его обитателей. Казалось, вечерний свет боязливо огибал её фигуру, не решаясь коснуться ткани плаща. — Госпожа Рейндоттир, — в уважительном тоне произнёс отец. — Я не ожидал вашего визита. Чем обязан?       Женщина не сняла капюшон. Вместо этого она слегка приподняла палочку, и, когда заговорила, её голос был искажён, как будто говорил не человек, а зачарованный механизм.  — Мне нужно поговорить с вашим сыном, Лиам. Это срочно и не требует лишних свидетелей.        Невыразимцы — призраки Министерства. Отказать им было невозможно. Это значило бы навлечь подозрения, которые могли уничтожить карьеру любого. Мужчина кивнул, бросив взгляд на сына, и жестом пригласил женщину в свой кабинет. — Скарамучча, подойди, — сказал отец.       Внутри у парня всё сжалось. Он отложил книгу и шагнул в кабинет, где высокие окна были зашторены, а магические светильники горели тускло, создавая странные, пляшущие тени на стенах. Госпожа Рейндоттир стояла у стола, не снимая плаща. Её фигура казалась неестественно прямой, словно она была не человеком, а статуей, ожившей на краткий миг. — Оставьте нас, Лиам.       Отец колебался, но под взглядом этой фигуры в плаще он лишь коротко кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Скарамучча остался один на один с невыразимкой. Сердце его билось быстрее обычного, хотя он старался сохранять невозмутимость. Куникудзуси не знал, что ей нужно, но догадывался, что это не может быть ничем хорошим. — Садись, — сказала она.       Он сел в кресло напротив стола, стараясь не показывать страха. Госпожа Рейндоттир медленно опустилась на стул напротив него. Свет упал на её руки — тонкие, бледные, унизанные серебряными кольцами. Она положила палочку на стол, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только её дыханием, ритмичным и спокойным. — Я пришла, потому что в Отделе тайн появилось новое пророчество, — начала она без предисловий. — Оно касается твоей знакомой, Моны Мегистус.       Скарамучча ощутил, как внутри что-то ёкнуло. Мона Мегистус. То самое имя, которое он старался забыть, но которое каким-то образом всегда всплывало в самые неожиданные моменты. Он нахмурился, стараясь не выдать своего удивления. — Пророчество? — переспросил Куникудзуси с деланным равнодушием. — И что это за пророчество? — Не спеши, — осадила его Рейндоттир. — Я скажу тебе не всё, но достаточно, чтобы ты понял: ты должен помочь ему сбыться.       Скарамучча усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Я? Помочь пророчеству? С какой стати? Я не интересуюсь судьбами других людей, особенно тех, кто… — он запнулся, не договорив. — Я знаю. Я знаю, что вы с ней почти не общались последние годы. Но пророчество выбрало не её одну. Оно выбрало и тебя.       И тогда госпоже Рейндоттир пришлось рассказать то, что на бумаге было бы помечено как «совершенно секретно». Она рассказала о скором побеге Орзе Ра, о том, что он соберёт армию и что Хогвартс и Министерство окажутся в огромной опасности. Лавиной за ним пойдут ущемлённые существа: оборотни, вампиры, гоблины и даже огромные разумные пауки. Но и на этом Орзе Ра не остановится. Он возжелает отыскать таинственный древний артефакт, забытый с начала времён, — Ирминсуль. В одних сказаниях говорится о серебристо-белом дереве, в других — о палочке, созданной из того самого дерева, с помощью которой можно изменять саму судьбу, память целых поколений и народов.  — Орзе Ра глупец, если понадеялся, что в сказаниях говорят чистую правду. Где доказательства, что этот Ирминсуль на самом деле существует? — резко перебил её Скарамучча.  — Ты прав, Скарамучча. В сказаниях много лжи, но не всякая ложь остаётся ложью навсегда. Ирминсуль существует. Я знаю это, потому что мы, невыразимцы, храним не только пророчества. Мы храним память о том, что было изменено.       Она сделала паузу, и Скарамучча заметил, как её пальцы, лежавшие на столе, слегка дрогнули. — Девятнадцать лет назад в Хогвартсе училась девочка по имени Гань Юй. Она обладала редчайшим даром, позволяющим погружаться в сны других людей и видеть то, что скрыто от бодрствующего разума. Она видела будущее в снах, но однажды случайно забрела в сон человека из Министерства. И там она узнала то, что не должна была знать. — Что именно? — спросил Скарамучча, чувствуя, как внутри него нарастает холодное любопытство. — Она узнала, что Ирминсуль существует. И что кто-то — она не знала кто — уже использовал его, чтобы изменить реальность. Прошлое было переписано. Память целых поколений была стёрта и заменена новой. Гань Юй увидела, как мир выглядел до того, как Ирминсуль коснулся его. И она поняла, что всё, что они знали о своей истории, о войнах, о законах — всё это было ложью.       Рейндоттир замолчала, и в тишине кабинета Скарамучча услышал, как где-то вдалеке завыл ветер. — Гань Юй была умной девочкой, — продолжила она. — Она понимала, что её знание опасно. Она не стала никому рассказывать о том, что видела, кроме одного человека — своего друга. Гань Юй доверилась ему, думая, что он поможет ей разобраться в том, что она узнала. Но он убил её.        Скарамучча почувствовал, как по его коже пробежал холодок.  — Орзе Ра узнает об этом очень-очень скоро. И тогда его будет не остановить.        Скарамучча сидел неподвижно, переваривая услышанное.  — Вы хотите сказать, — начал он медленно — что, зная всё это, вы первым делом пришли ко мне? Неужели вы не должны рассказать обо всём кому-то из Министерства? Да ведь с такими знаниями вы можете предотвратить все эти события. Просто убейте Орзе Ра и всё! — Эти знания даны не для таких мелочей, Скарамучча. Любое событие — хорошее или плохое — ведёт к определённому исходу. Я вижу этот исход в пророчестве. И чтобы к нему прийти, нужно позволить случиться тому, чему суждено случиться.        Скарамучча вскочил с кресла так резко, что оно с грохотом отлетело назад и ударилось о стену. Его глаза горели яростью и неверием. Пальцы судорожно сжались в кулаки. Он выглядел как загнанный зверь, который вот-вот бросится на своего мучителя. — Это… это просто бред! — выкрикнул он. — Вы говорите мне, что знаете будущее, что какая-то мёртвая девочка видела прошлое, которого не было, что существует древний артефакт, способный переписывать реальность. И вы хотите, чтобы я позволил Орзе Ра собрать армию, позволил всему этому произойти, потому что так предопределено?!       Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на неподвижную фигуру Рейндоттир, которая не шелохнулась. Её искажённый голос, когда она заговорила, был таким же ровным, как и прежде, но в нём проскользнула едва заметная усталость. — Ты думаешь, я не пыталась остановить это? Я погружалась в пророчество снова и снова. И каждый раз, когда я пыталась изменить одну нить, это приводило к тому, что рвались другие. Погибали те, кто должен был выжить. Торжествовали те, кого нужно было остановить. Ты не понимаешь, как работают время и судьба. Это не река, в которую можно бросить камень и изменить течение. Это паутина. Дёрни за одну нить, и порвёшь все остальные.       Госпожа Рейндоттир сделала шаг к Скарамучче.  — Если я убью Орзе Ра сейчас, — продолжила она, — его место займёт кто-то другой. Кто-то более жестокий, более безжалостный, кто-то, кто не будет искать Ирминсуль, а просто уничтожит всё на своём пути. Судьба не терпит грубого вмешательства, её можно только направлять. Ты должен понять это, Скарамучча. Ты не можешь предотвратить события, которые уже начались. Ты можешь только изменить их исход.       Рейндоттир остановилась прямо перед ним. Скарамучча почувствовал исходящий от неё холод. Она протянула руку и коснулась его плеча; её пальцы были такими же холодными, как и её голос. — Ты должен пообещать мне, что сделаешь всё, о чём я тебя попрошу, — сказала она тихо. — Даже если ты не будешь понимать, зачем. Даже если это будет больно для тебя или для других. И самое главное: никому ни слова о том, о чём мы сегодня говорили. Моне — в первую очередь.        Разговор с госпожой Рейндоттир длился ещё почти час. Когда она, наконец, поднялась, чтобы уйти, Скарамучча сидел неподвижно, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Его лицо было бледным, а в глазах застыло выражение человека, который только что увидел бездну и теперь не знал, как от неё отойти. — Ты сделаешь это, — сказала она, уже стоя у двери. — Я знаю, что сделаешь. — Почему вы так уверены? — спросил он, не поднимая головы. — Потому что ты не сможешь поступить иначе.

***

      Странно, но всё, что делал и говорил Скарамучча, в конечном счёте привело его в Больницу Святого Мунго. Почти всё. Некоторые насмешки, конечно, были лишними, но Куникудзуси добился своего: Мона вступила в дуэльный клуб и начала оттачивать навыки для предстоящей битвы. Она продолжила практиковаться в зельях и даже заключила сделку со слизеринской командой — не без его помощи. А самое главное — Мегистус не погибла в куполе. Если бы Скарамучча не договорился со Снеггом и не позволил Моне хотя бы изредка использовать палочку, рано или поздно когтевранка украла бы её. И произошло бы это в ту ночь, когда весь Слизерин праздновал победу в квиддиче. Но этой ночи могло и не быть, если бы Мегистус не помогла команде зельями. А зачем она бы ей помогала, если бы несколько месяцев назад Мона не взорвала Астрономическую башню и не осталась в долгу у слизеринцев?        Постепенно Куникудзуси остановил одну из крупнейших аномальных катастроф. Сила Мегистус всё ещё нестабильна, и госпожа Рейндоттир опасалась, что, помимо Орзе Ра, пострадают мракоборцы и невинные школьники. Будто бы Мона была бомбой замедленного действия, и Скарамучче удалось собственными силами отсрочить её взрыв.        Разумеется, госпожа Рейндоттир не сказала ему, какой ценой была достигнута эта отсрочка.       Она не рассказала, что некоторые события пришлось буквально вырвать из паутины будущего, а другие — оставить, как оставляют гниющую доску в основании дома, надеясь, что она выдержит ещё хотя бы одну зиму.