Ода другу.

Всех нас позвали неспроста, Мы это ясно понимали. И что страна уже не та, И что иной уж вес медали. Мы целовали полотно, Мы клятвой от зубов бросались, Все мы, безусое одно, В тех ожиданиях прощались, Что ждёт не отпуск нас в Крыму, Но и не пекло Сталинграда. Хоть я поныне не пойму, Кому оно всё было надо… Мы с ним попали в разведбат. Он с Волковыска, я Бийчанин, Хоть прадед мой, лет сто назад, Ещё вообще был Ростовчанин. Мы в пару фраз сошлись в базар. Потом без падежей бросались, «Тревога, всем подъем, пожар», И ртом и мысленно ругались. По росту вместе, вместе есть, И койки наши тоже рядом, Хоть днём на них никак не сесть, Лишь остаётся мерять взглядом. Потом грядам узбекских скал, Солярным, грязным полигонам, Крылом Ильюшин помахал, С его звездой не для погонов. Горбом по небу уплывал, И тусклым блистером змеился, Под плексигласовый оскал. Он в облаках пушистых скрылся. Потом был модуль, разведбат, Шишкан — из парка пёс игривый, Старлей Батыр — отец и брат, Хотя урюк, но справедливый. И впредь мы с Гошей жрали пыль, Аль скрючив пальцы от натуги, Врастали в горы, как ковыль, Иль шли по ним в жару и вьюги. Озябший палец ставя в рот, Мы грели, гнулась, чтоб фаланга. А где-то долбит пулемёт, На спуске южном у Саланга. Мы «Пламя» тело волокли, Гирлянды лент гранатомётных, Мы ровным строем там прошли, Где не видать в горах животных… Я ясно помню первый бой. Всё было так: кишлак на блоке, В загонах блеяние. Гурьбой, «Эй, командор!» всё крик босоте. А мы струной. Гошан вперёд, Он знал фарси, хоть был картавый, И на двоих блок-огнемёт. Мне левый «Шмель», а Гоше — правый. И вот, как чёртик на кресту, Пацан шагнул из-за дувала, И нам «сольдат, ля тутликку!». То «не стреляйте» означало. Он лет двенадцати на вид, Босой, ободранный и грязный, На голове колтун торчит, Как в грязь макнули безобразно. Он говорит «душман Аббас, Ушёл, кишлак оставить ночью. Про шурави он знал, он спас, Своя, чтоб вы не били точно». Он что-то там ещё трещал, А я его — не в оба глаза, Ведь за арыком замечал, Того, что мог не видеть сразу. Из старой, вьючной мажары, Вскочила низкая фигура, Со лбом, намокшим от жары, В зубах слюнявила окурок. И был сам чёрт в тот миг не брат, Но суеверия эти брошу, С арыка мелочь автомат, Как вдруг направила на Гошу, Но я был пулею быстрей, И АКС с цевьём без лака, Сорвал свинцовых псов с цепей, И гильзами затвор заплакал. Щегол упал, теряя грунт, Предсмертный спазм зажал гашетку, А парень в этот в блеск секунд, Ручонку, тонкую, как ветку, Пустил за пазуху свою, А я, то видя, краем глаза, Что был ножа острей в бою, Дал в грудь ему короткой сразу. Я вновь орал без падежей, И бабы в паранджах завыли, По нам с иных вдруг рубежей, Свинцовым дождиком забили. Я Гошу в ступоре немом, Толкнул в загон и дал по роже: «Ты что ж, совсем…» — Язык огнём, «Нам надо рвать, а то положат!» И к пониманию его, Чтоб с головы слетела вата, Я в парня ткнул как раз того, А он в руке сжимал гранату. Друг понял соль, мы прорвались. «Семидесятки» молотили, А «Крокодилы» рвались в высь, И шайку ту в горах накрыли. Ей б синем пламенем гореть, И я плевал на то безбожно, Но Гоше явно эта смерть, Дала сильней, чем я по роже… Мы были всем в строю одном: Как взвод, как рота, как разведка, Играли вдолгую с огнём, Ночей не спали, били метко, Абреков землю занесли, Навек закладкой кумачовой, В советский список мы земли, Где был наш брат. Потом по новой, Из череды отдельных склок, И диссидентского всесилья, Дочь родилась, не то сынок: Такая «вольная» Россия, Где наше дело невдомёк, Осталось жравшим слаще Бога. Кому дороже кошелёк, А лучший путь — вдохнуть «дорогу». В свободе пьяной открывал, Столь вольный мир просторы рынка, Кто кресло мэра обмывал, А кто в изношенных ботинках. Гошан уехал в Барнаул, От сих мы виделись почаще, А ветер вольный пусть подул, Но есть нам с ним не стало слаще. Страна взяла себе антракт, В программе «Внутренние склоки». А мы с Гошаном — на контракт, Нас долг не звал. Нас звал далёкий, Отцовский зов пустых сеней, И люлек, тоже, что пустые. Спасали чьих-то сыновей, Живут пусть тихо молодые. И закрутилось всё, как встарь, И вот, отшамкав грязью, осень, Сменила год, родив январь, И вот уже мне двадцать восемь, И двадцать восемь дней назад, Под дух соляры, в день морозный, Мы шли, как строй под скрипы врат, Ведущих, в серый, жуткий Грозный. И закрутилось всё в черёд, Он, не дав пасу в бой, как прежде, Шагал, всегда шагал вперёд. Есть я и смерть. Он с нами, между. И всё своё война брала, Не эпизод, так прибаутка: В металле ржавом Ханкала, Бои на площади «Минутка», Над валом тел боевиков, Водоворотом, кругом птицы, Дворец Дудаевских «сынков», И окон тёмные глазницы… Вот двадцать лет спустя от сих, Седые головы мы склоним, За всех, кто нас был дюже лих, За что костлявой был не понят. И горькой сотней по нутру, Ударит память в день вчерашний, На «Мухамедке» вплавь жару, Иль пыл спонтанной рукопашной. Над Грозным флаг иной давно, Где Гехи-Чу — рождён Гелаев, В Афганистане, всё одно, Заморский люд гонял «бабаев», И каждый досыта отъел, И каждый выжал без остатка, И каждый, выпив третий, сел, В пылу законного порядка. Но афтершоки той страны, Что стали бить сильней Спитака, Вновь дали то, что пацаны, На непонятный шли спектакль. И «правда лиц» рвала шаблон, Когда мы братьев поминали. Всех выше нам казался стон: «Мы вас туда не посылали!» А «братства доброго» вуаль, Рвалась бумагой папиросной, И незалежная «Москаль!», Загрохотала лихо, просто. И ненавидя русский мир, Вживлялся внук СС в артели… А в феврале взревел эфир, И «Искандеры» полетели. Мы до последнего в отказ, Для веры в это уходили. Но началось, отдан приказ, И канонадой «Мсты» забили. С Гошаном наш иной завод, Работа, дети, дом и жёны, Но пацанята там. Народ, Их бьёт врага, как прокажённый, И прокажённый, словно я. И мне ночей опять не спится. Всё просто — вижу, как семья, У холмика с крестом ютится, Мне горы, горы бы свернуть, И хоть полвека разменяли, Но мы избрали снова путь — В военкомат заявку дали. На «чёрный день» насобирав, Собрали скарб, махнув в обитель. Порыв наш с Гошей отстояв, Ведь мы, прибыв в распределитель, Старлея встретили в пылу, Для нас двоих кипевшей стачки, «Ты, лейтенантик, не балуй», И что-то там ещё в горячке. А он вздохнул: «Куда ж, батьки?» Мы с Гошей лишь переглянулись, Поправив на плечах мешки: «Чтоб больше молодых проснулись.» Порукой песня стала в том, И на короткой отучившись, Свистящим стали тем хлыстом, По шкуре сальной гада бившим. У трупов свастик на груди, Как балкенкройцев на папахах. Мы раз на раз таких, гляди, В седом лесу под Волновахой. Катком машина грызла шваль, А ВКС — их неба купол. Сдала «дружина» Азовсталь, Как и разбитый Мариуполь. И мы тому повторим в год, Такая доля. Мы — пехота, И раз иной из всех работ, Нам — тяжелейшая работа. Но я-то знаю, всё не зря, Ведь к разу раз встречал картину: Я видел вновь в своих парнях, В десятом классе Лёшку, сына. Нам с Гошей память, словно сталь: В Термезе дембельская осень, Холодный Грозненский январь, Где нам с ним снова двадцать восемь…