Чувства

Так, вот тут стоит добавить вольфрама, тут рения, тут закруглить, налить чуть меньше жидкого кислорода, так как в таких пропорциях происходит сильное возгорание и взрыв (или, вообще, стоит сменить топливо на перхлорат аммония вместо гремучей смеси), добавить больше изолятора на проводку отделяющейся части, потом как можно ровнее распределить реактивную тягу, иначе снова полетит вправо, как уже было семь раз до этого (а ранее, он порядка двенадцати раз летел влево). И как он до этого не додумался раньше? Мозг кипит, но это привычное состояние для увлечённого чем-то Сенку. Тем более, когда дело идёт о его любимом ракетостроении и работе на пару с Ксено, одним из лучших учёных Наса в этой области. С человеком, с которым они совсем недавно стояли по две разные стороны обрыва, являющегося принципами и расчётами на будущее; с человеком, когда-то являвшимся наставником Сенку. А теперь они сидят на двух стульях рядом, совсем на одном уровне — двое великих учёных современного мира, восставших из плена камня одновременно. Они сидят и создают будущее своими руками. Создают спутник, который поможет найти Почемучку на Луне и наконец разобраться с самой главной тайной, кроющейся за происхождением медуз. И тогда человечество вновь воспрянет, и всё вернётся на круги своя. «Остановить человека в его стремлении познавать просто невозможно,» — так думал Сенку, берясь за очередной пласт сплава и приплавляя к нему завершённую часть цепи. В этот раз всё должно замкнуться без лишних искор и дать точный нагрев в сверхзвуковом сопле. Ксено откинулся на спинку стула, исподлобья взглянул на руки Сенку и ухмыльнулся, торжествуя. — Как элегантно, Ишигами Сенку, улучшить изоляцию замыкателя вольфрамовой цепи нагревания, чтобы тот не пропускал искры дальше, — Сенку кратко хмыкнул, поправляя защитную маску, хотя и понимал. что Ксено его совершенно не слышит из-за сварки. Он знал, что этот шаг был очевиден и похвала, выказанная учёным Наса, пустая, может, она даже похвалой-то и не была, — Элегантно, — продолжил тот и постучал металлическими продолжениями пальцев по подбородку, будто бы что-то припоминая, — Я, пожалуй, прогуляюсь. Всю остальную работу оставляю на тебя. Если решишь изменить показатели составных частей или соотношение между топливными веществами, запиши все изменения в точности до стомиллионных или оставь в ближайшем обыкновенном дробном числе, — Ксено не дождался хоть какого-то ответа от учёного, занятого делом, и встал со своего кресла, которое после ещё чуть покрутилось на месте и застыло. Рядом раздались быстрые чёткие шаги, скрывшиеся за дверью. Теперь Сенку был тет-а-тет со сварочным аппаратом — сердце гудело, не желая останавливаться. В груди покоилось наслаждение. Учёный всегда получал наслаждение, когда решал проблемы при помощи науки, потому что именно в моменты торжества над всем живым, он понимал, насколько человечество решительно и непобедимо. Оно сможет всё, если того пожелает, и достигнет самых небывалых высот. Постоянный интерес, гордость и желание познать всё возможное в своей жизни — вот что чувствовал Сенку с самого детства. И эти чувства будут с ним до самого конца. До самой смерти, которую он готов принять со смиренным спокойствием, так как в будущем, безусловно, найдутся люди, что поведут мир Науки далеко вперёд вместо него самого. Учёный закончил со сваркой и скоро отключил устройство, откладывая нагретое устройство в сторону и снимая маску, чтобы наконец нормально вдохнуть нагретого воздуха. Волосы слегка растрепались, а лицо покрылось разгорячённой пунцой, будто Сенку кросс бегал, а не руками работал. Нижние веки поджались от слепящего света — в просторную комнату сквозь небольшие окна и кучерявые облака проникли солнечные лучи. Они покрыли собой полностью заложенную различными причиндалами поверхность стола, начиная играться с металлическими деталями и расползаться по светло-серым стенам будто насекомые. Совсем непроизвольно рука Сенку сама потянулась вперёд, ложась под тёплое излучение. Погода в последние дни была пасмурная, с протяжными ливнями, что сильно напоминало Японию прошлого, однако температура значительно понизилась, из-за чего было не так душно. Весьма приятная для лодырей и, очевидно, настолько же неприятная для запускателей ракет погодка. Поэтому хотя бы какой-то предпосылок к удачному, безоблачному дню, в который можно будет запустить искусственный спутник «Сенку номер какой-то там» уже радовал. Учёный отвлёкся от работы всего на пару секунд и тут же вернулся, начиная что-то уверенно выводить на ближайшем листке. Это что-то для обычного человека могло быть похоже на древнеегипетские письмена или инопланетный код, посланный жителями галактики. Хотя это в преувеличении, ведь при знании терминологии даже ребёнок разобрался бы, ничего особенного. Кончик карандаша быстро бегал по шершавой поверхности, а потная ладонь, держащая его в себе, так и норовила соскользнуть вниз. Внутри было предчувствие, что уже совсем скоро человечество вновь покорит космос, ведь у следующей модели просто не могло быть недочётов. Абсолютно всё было соблюдено в идеальнейшем порядке! И двигатель, и сам каркас, и топливо… Оставались последние штрихи. Сенку склонился над своими записями, очень увлечённо чиркая всё новые и новые слова; голову придерживала подставленная под щёку ладонь, явно собирающаяся оставить там овальный розовый след скопившейся в капиллярах крови, чем-то напоминающий своими очертаниями яйцо. Ноги нетерпеливо болтались под столом, ведь мозг думал быстрее, чем писала рука, а хотелось бы успеть написать как много больше до того момента, как наступит ночь. Сенку прямо сейчас был похож на школьника, который с гордой ухмылкой отличника размашистым скорым почерком выводит каждый ответ, который среди остальных находит лишь только посмотрев — без единого логического домышления в голове, ведь он и так уже знает всё наизусть, а работа, составленная учителем, кажется сущим пустяком. Вот, иероглиф за иероглифом складывался полноценный текст, в котором прояснялись все модернизации запускаемого в космос устройства с крайне точными числами, которые Сенку просчитывал устно, даже не задумываясь над тем, какие формулы применять. Разум до того распалился, что стал прытче и ловче, чем в какой-либо другой момент этой недели. Пальцы уже слегка потряхивались от напряжения, порча общий вид ровного почерка, но Сенку просто не мог остановиться, пока не допишет полностью! Видимо, из-за своей великой сосредоточенности, он и прослушал, как в лабораторию кто-то зашёл. Единственным, что он заметил, была чёткая поступь. «Ксено вернулся», — пронеслось мельком в занятой голове, и учёный даже взгляда в дверной проём не бросил. Однако походка совсем не принадлежала Ксено Хьюстону Уингфилду. Она была несколько мягче, менее собрана и более тиха, чем его собственная, из чего можно сделать вывод, что сейчас в помещении находился совершенно другой человек. Он сначала постоял, не решаясь продвинуться внутрь, потом, кажется, покрутился на месте, пошаркав обувью, и, словно бесшумная волна, проскочил мимо внимания Сенку, оглядывая помещение. Он подошёл к расставленным в штативах пробиркам, потом взглянул на другие стеклянные сосуды, даже тихо хмыкнув от своего расплывчатого надутого отражения, повернулся на девяносто градусов, дотронулся до измерительных приборов, легкомысленно пощупал кнопочки, даже не понимая, что он включает и выключает, нагнулся к закрытым реактивам, безуспешно попытавшись понять, что находится внутри колб по наклейкам с огромными формулами. Дальше снова встал, походил… Опять повернулся, намеренно пошуршал записями, сложенными в толстую стопочку. Он словно пытался аккуратно привлечь к себе глаза Сенку, но тот упорно не признавал его существования в этой комнате и продолжал писать и ещё раз писать свои отчёты. Тогда в ход пошли радикальные меры. Выводя слог «му» на конце слова «вольфрам», Сенку готовился приступить к описанию увеличения общего веса спутника на триста двадцать два грамма сорок два миллиграмма, как вдруг ощутил прикосновение холодной руки к своей шее. Мягкие, можно даже сказать рыхловатые, пальцы круто прошлись от затылка к трапециевидной мышце, и лишь только импульс сумел донестись от рецепторов к мозгу, учёный до того сильно вздёрнулся на месте, что выронил из рук пишущую принадлежность и смял ладонями лист, с которым работал. Тело пробрали быстро скачущие мурашки, и он моментально оглянулся с самым недовольным лицом, которое мог выдать от такого резкого прерывания единения с расчётами. Кто же его потревожил, так бессовестно пугая? Точно не Ксено, ведь тот за чужие шеи просто так не хватался. И Сенку оказался прав. То был не учёный из Наса, отошедший буквально минут семь назад — то был Асагири Ген. Игриво улыбающийся, такой, каким он был или пытался казаться обыкновенно. Улыбался он без зубов, весело растягивая до самого предела уголки губ, будто собираясь пустить по сухой кожице трещинки; улыбался, заставляя кожу словно ткань собираться в многочисленные шаловливые складочки, что со временем совсем незаметно, на мизерные доли, углублялись, начиная создавать наброски будущих морщин. Лицо Гена тоже из молодого превратится в старое: кожа потемнеет со временем, станет намного увесистее, покроется рубцами; молодость испарится из него вместе с водой, исполняющей амортизирующую функцию, а потемневшие глаза впадут внутрь, закрываясь тяжёлыми от общего физического состояния веками. Но Сенку не думает, что это испортит менталиста. Старение изменит отношение общества, но не отношение Сенку. Пусть он об этом задумывался лишь мельком среди всего того наплыва информации, бурлящей вместе с кровью в голове, всё же, считал Гена достаточно привлекательным. Наверное, помимо ловкости речи, и эта особенность тоже дала ему возможность светить лицом на экране. Учёный вмиг застыл с приподнятой бровью и поджатыми в вопросе губами, что застыли, так и не начав говорить. Когда ещё не знал, кто стоит сзади, Сенку хотел начать изрядно так ругаться, но сахарное лицо Гена не дало ему и слова вымолвить, оставляя в дураках. Тогда, видимо, заметив слабость Сенку, Ген решил задействовать руки чуть сильнее, зачем — не понятно. Пальцы сухо пробежались по трапециевидной мышце, на которой лежали, вполовину загибая воротник. Внутри всё спёрло. Учёный готов был закашляться от подобной близости, но сдержал першащие позывы в глотке, имея возможность лишь только изогнуть бровь посильнее в немом вопросе, даже выкрике: «Тебе что надо-то?» — ответ последовал моментально. — Давно мы просто так не разговаривали, — хотя ответом это назвать сложно, скорее, почвой для размышлений, ведь слова были неточными, какими-то расплывчатыми, — Уста-а-ал работать, дорогой Сенку? Может, хоть на секунду расслабишься? Все за тебя там волнуются, — его руки порывисто выскочили из-под жёсткой ткани, ложась на приосанившиеся плечи и кратко, ласково их поглаживая. Ладони менталиста были холодные как лёд, — Но я, лично, уверен, что с тобой всё хорошо. Ты трудоголик, а не самоубийца, правда же? — голос звучал излишне сладко, наигранно мелодично, будто очень старался вызвать собою спокойствие. А ещё прикосновения… Из той же оперы. Нежные до отвращения. — Мой аппетит стабильный, ем в порядке диеты среднестатистического мужчины своего возраста и деятельности, получая с пищей нужное количество белков, жиров, углеводов и не пропуская приёмы пищи. Также соблюдаю расписание дня, ложась спать вовремя и… — Сенку замялся в объявлении своего состояния, когда фаланги пальцев Гена сократились ещё раз, приятно закручивая плечевые мышцы. Хотя объявление было больше желанием высказаться наконец бессмысленно волнующимся людям, чтобы те поняли, что волноваться-то не о чем, нежели желанием просто рассказать о своём обычном дне, — И почти никогда не задерживаясь. Хотя бывают, конечно, ситуации вне планов, заставляющие сократить время сна, но их появление сведено до минимума, — Ген молчал. Пусть его прикосновения были приятны для вечно напряжённых мышц, они со временем начали вызывать больше внутренней дрожи (своеобразного накопителя, указывающего на дискомфорт), ведь на кожу сквозь одежду проникал неестественный холод, — Никаких внутренних болей, простуд, переломов, растяжений или сбоя в работе желез, выделяющих гормоны. Со мной всё хорошо. Полагаюсь на тебя в передаче этой информации этим «всем», болтолог. И передай со сто миллиард процентной уверенностью, чтобы никто там сердцем в пятки не ушёл от своих чувств, — Сенку отвернулся, всё ещё терпя чужие руки на сухожилиях и собираясь вернуться к работе, что было видно по бегающему взгляду, ищущему выпавший карандаш. Он не отталкивал Гена. Не собирался даже, ведь понимал, что всем и каждому хоть когда-то нужна поддержка в виде тепла физической близости. Каждому живущему на Земле хоть когда-то хотелось выразить чувства с помощью прикосновений. И самому Сенку, и менталисту. Быть может, это странно с объективной точки зрения, но вполне себе нормально для сложно устроенной психологии человеческого существам. Тем более, Ген — не тот человек, которого особо хотелось бы оттолкнуть. По-крайней мере, так было для Сенку. — Вот и хорошо, дорогой Сенку, — а, вон и потерянный в гуще событий карандаш. Учёный взялся за него своими грубыми от ручного труда пальцами и сильно сжал, ведь ощутил, как менталист облокачивается туловищем на спинку кресла, слегка выжимая его вперёд и наклоняясь поближе. Он, кажется, рассматривал записи. Руку схватила неловкая дрожь перед тем, как грифель коснулся бумаги, оставляя там небольшую линию. — Слушай, болтолог, ты долго будешь так стоять? — подозрительно вопросил учёный, продолжая дописывать начатое предложение. Работа теперь точно пойдёт медленнее. — Пока не надоест, — опять неоднозначный ответ. Будто бы Сенку знает, когда это «надоело» наступит. Через минуту? Может, завтра? Или, вообще, после дождичка в четверг? Менталист явно не собирается становится хоть чуть понятнее со временем. Он будто беспрерывно прячет подавляющее большинство своих внутренностей, искренне раскрывая лишь три карты из всей колоды и пытаясь притвориться, что это всё, что он имел на руках. А ведь все остальные карты спрятаны в широких рукавах верхней одежды и, возможно, можно даже вытрясти их оттуда. Сенку задумался об этом, попытавшись скосить взгляд на менталиста, но тот находился прямо за спиной и при всём старании учёный мог разглядеть лишь сползающую вниз, на свою грудную клетку, ткань. Раздражает эта неизвестность, но сейчас нет времени на ней концентрироваться. Отчёт… Точно, отчёт. Что ещё осталось дописать? Да, точно. Изменение массы. Рука начала выводить новые палочки, складывающиеся в слова. Свет, до этого беспардонно ввалившийся в комнату, опять спрятался где-то снаружи. Без него воздух стал похож на томную дымку, сгущающуюся, но при этом блестящую. Не хватало только развевающегося тюля, совершающего вынужденные колебания из-за порывов ветра — и вот тебе, отпускная атмосфера, напоминающая чем-то летние каникулы, когда Сенку сидел часами только лишь у себя в комнате, изучая новый материал и проводя химические эксперименты. Или учёному всё это просто кажется из-за Гена? Опять подключил свой режим «я заставлю тебя думать так, как я запрограммировал, одним лишь своим присутствием». Весьма неплохо выходит, хотя холод рук всё портит резким контрастом. Тут стоит доработать, болтолог. Менталист, кажется, предугадал мысли учёного (или прочитал, кто знает) и ринулся в бой, сближаясь ещё сильнее. Он пропустил свои ледяные кисти вперёд, съезжая верхними конечностями вниз и зажимая между плечевыми костями чужую шею. Теперь менталист упирался своими ключицами прямо в затылок Сенку, сгибаясь пополам и кладя подбородок в непосредственной близости от чужого уха. Внутри учёного пробрал приятный трепет, от которого стало не по себе. Вообще, Ген сейчас был своеобразным воплощением оксюморона. — Слушай, дорогой Сенку, я очень благодарен тебе за твоё существование в этом мире, — а есть какой-то другой мир? Теория мультивселенной пока наукой не доказана, — Благодарен за свет на планете. Знал бы ты, как я удивился в тот раз, когда ты зажёг в руках лампочку, — Сенку знал об этом удивлении, ведь когда отвёл воодушевлённые глаза от горящего огонька — разглядел лица смотрящих. Глаза Гена в тот момент горели настоящей жизнью; в его проработанной маске будто появилась трещина, приоткрывающая завесу тайны, но на следующий же день он был убит. Холодное дыхание менталиста опаливало мочку уха, — Я благодарен за всё, что ты сделал лично для меня, чтобы сохранить нашу хрупкую связь. Даже смешно от самого себя. Присоединиться к царству Науки только ради Колы… — Сенку только хмыкнул на очередную ложь, — Я благодарен за каждую частичку того, что ты с таким упорным трудом выстраиваешь. Спасибо, дорогой Сенку. Спасибо за всё, — и в этом тяжёлом «всё» было заключено слишком много ещё не озвученного, запертого внутри. Хотелось объяснений. Хотелось узнать. Хотелось стать частью этих чувств, впитать их в себя. Сжать их за мелькающие в темноте лапки и никогда больше не отпускать. Понять хоть на каплю то, что прячется за этим амплуа. Но сколько бы времени не прошло — слова и лица Гена остаются одинаковыми. Одни лишь глаза со временем мутнеют, теряя огонь жизни в неравной борьбе. — Что с тобой? — вопрос появляется и сразу исчезает в плотной тишине. Ген аккуратно отлипает, расправляясь без единого хруста суставов, будто у него их нет, последний раз уныло проводит одной из рук по чужой спине, вызывая очередную волну мурашек, и шуршит одеждой. Кажется, что-то ищет. Когда шелест заканчивается, перед глазами мелькает что-то красное. На стол приземляется помятая камелия, а менталист поспешно, совсем беззвучно исчезает в двери. Когда пальцы хватаются за изящный стебель соцветия, в помещение вновь проникает солнце. В груди всё полыхает.