swallowing/gnawing/consuming

Еще никогда в своей жизни Кори не ощущал себя таким: готовым употреблять, поглощать, обволакивать, обгладывать... Толпа своей чувствительностью на концертах Стоун Саур вызывала у него чувство пресыщения (и вместе с ним же острого голода), такого сильного, что его казалось все меньше и меньше. Кори просто не может не смотреть — тут и моргнуть страшно, упускать момента нельзя. Не подумай никто неправильно; Кори нравилась и даже нравится реакция толпы на Слипнот, но там драйв (хотя и доминирует) перемежается с чувством, но в Стоун Саур — там все из чувств, и ты это осязаешь в полной мере. Но ночь этой толпой не ограничивается. Делить с Джимом одну комнату в отеле очень удобно: они либо завалятся на кровать сразу без слов (даже несмотря на то, что Кори сам по себе компактный, а Джим — не очень...) и через мгновение вырубятся, либо вот как сейчас. Джим полулежит-полусидит, с минуты как три назад натянул очки по самую переносицу и, вальяжно облокотившись о спинку дивана, вдумчиво и методично делает вид, что читает книгу; может, и читает, только вот Кори ему не верит: глаза его говорят сами за себя, хоть и скрыты за суровым стеклом. Кори привалился к его боку; ему так комфортно, и сам Джеймс никогда против не был. Их дни теперь сами по себе такие: сумбурные, один другого мутнее, они проживают день сурка по миллиону раз за один только уик-энд, и оба испытывают потребность в том, чтобы внести поправки в безжалостную рутину. Даже если они очень странные, маленькими буковками на полях отмеченные, идущие в самый конец списка. К примеру. Кори может схватить широченную ладонь Джима и подолгу ее рассматривать (вас заверю, это не самое странное): в смысле, узор на подушечках пальцах, узор на тыльной стороне, для себя, собственно, делая какие-то заметки. Дело не в эзотерике; дело в самом этом желании — трогать не просто руками, но и глазами. Иногда даже губами. Он обхватывает ими указательный палец Джима, обводя его языком; хочет укусить, на мгновение лишь зажать эту кожу меж зубами, потом тут же упустить. Но он только слюнявит его, причем обильно, но с расстановкой. И, поверьте, это не самое странное. Кори тычется губами (не целует; просто тычется) в тыльную сторону ладони Джеймса — она просторная, она огромная... Сейчас все кажется огромным; за масштаб отвечает главным образом алкоголь. Потом эту же ладонь прижимает к своей щеке и трется, прижимает к лицу, к месту, где кровь приливает. Чужая конечность ему абсолютно подвластна, ее хозяин позволяет Кори делать с ней все что угодно. — Перестань играть с моей рукой, — строго произнес Джим; но сначала-то он быстро задышал! Тогда Кори применил стратегию, следование которой лишило бы его головы. Выхватывая книгу прям перед носом у Джеймса, он со смаком захлопывает ее (бог знает, какая там страница была; Кори все еще не верит, что Джим-таки читал ее) и кладет (и не швыряет ведь, а руки дрожат) на тумбочку. А потом Кори головой укладывается на чужие колени; светлые волосы огромной своей копной распадаются везде. Смотрит снизу вверх (иначе и не бывает; хотя...) на Джима, облизывает губы. И в этом тоже нет ничего странного. Он не раз ведь засыпал, будучи на коленях у кого-то. Неважно, что зачастую этим таинственным «кем-то» был Джим. Просто так получается: они же всегда вместе. Джим ведет пальцами от предплечья до локтя Кори, кое-где проходится ногтем, оставляя красные борозды. — Я тебя съесть хочу, — Кори перехватывает другую ладонь Джеймса; заостряет внимание уже на задней стороне. Кусает он ее слабо, без напора; больше работает губами, чем зубами. Если бы каннибализм легализовали... Он не помнит себя таким пьяным. То есть, не может вспомнить дня, когда так крупно он мог надраться. У него каждый день был что праздник, он пил для веселья: проснулся — выпил, лег — тоже хряпнул. Его за это гоняли его женщины, а он из-за этих женщин приходил к Джиму. И все заканчивалось, собственно, вот чем... Он-таки принимает сидячее положение, бедрами фиксируя чужие, а руками упираясь в плечи: Кори их массирует круговыми движениями, несколько грубыми, чем хотелось бы. Когда он целует Джима, он это делает иначе, чем со Скарлетт или со Стефани; целоваться почему-то хочется в полную силу, но без разъединения. Вот что Кори называет «высоким напряжением». Ему это хочется делать, потому что ему в кайф это делать: чужие губы поддаются, чужие руки гладят его по спине, могут даже в шевелюру зарыться, и Кори специально задерет голову, подставится и этим потребует большего. Они с Джимом могут подолгу обмениваться слюной. И это тоже ни черта не странно: просто Кори нравится язык Джеймса, хотя в первый раз с ним было трудно; непривычный, невозможный, огромный и длинный... да Кори поначалу стошнило, и хорошо хоть не на самого Джима. Да, он круто надрался и его круто стошнило, но между «надрался» и «стошнило» было и другое: ему это, блядь, понравилось. — Только не говори мне, что я опидорасился, — Кори поморщился из-за привкуса во рту; ужасный просто, — но мне понравилось. — Еще раз скажешь «опидорасился», я тебе пизды дам, — спокойно, почти ангельски произнес Джим. — Но мне тоже. В смысле, понравилось. — Язык твой — это пиздец... к этому надо привыкнуть, извини, приятель. — Лучше заткнись. Кори демонстративно прикрыл рот рукой. Правда, не совсем своей. Он отстраняется от джимовых губ со смачным «чмок». Смотрит в глаза, очень долго смотрит; а потом серьезно спрашивает: — А мы что, правда странные с тобой? — Если со стороны посмотреть, то твои попытки меня сожрать могут неправильно начать трактовать, — в тон Кори серьезно заметил Джим. — А мне нравится с тобой целоваться, — еще серьезнее отвечает Кори, — и да, я хочу тебя съесть; не приму возражений. — Я и не возражаю, — Джим касается носом скулы Кори. — К папочке давай иди. Когда Кори кусает Джима опять, то он это делает уже зубами.