Спаси меня

перед глазами мелькают яркие огни красно-синих фонарей скорой помощи и полиции. люди вокруг собираются в толпу, охают и ахают, удивляясь лужам крови на асфальте. кто-то показушно руками рот закрывает, будто действительно не плевать, кто-то фотографирует место происшествия, кто-то просто глазеет из любопытства. а сережа внутренне пытается собрать себя воедино, но разбивается вновь и вновь о тот самый асфальт, на который пару десятков минут назад упало тело его ненавистного врага, врага, который спас ему жизнь, подставляя себя взамен, закрывая грудью, явно не жалея ни о чем. он оглядывает это место снова, стараясь не дышать, вокруг все мерзкое: грязь, чужие всхлипы от страха и громкие мысли явного осуждения. акуме хочется исчезнуть. вместо этого он едет в больницу на пустом ночном автобусе, прислоняясь к грязному стеклу лбом и прикрывая веки. пальцы до сих пор дрожат, а где-то в темноте сверкает острие ножа и бесстрашные блестящие зрачки кира курседова. всю ночь парень не находит себе место, пьет отвратительный на вкус растворимый кофе из автомата на углу больничного коридора и сгибается пополам на жесткой скамье. новостей нет. и это безызвестность пожирает его изнутри по кусочку, отрывая безжалостно от еще живого тела, что может чувствовать, изящно растирая меж белоснежных острых, как бритва клыков плоть и запивая чужими страданиями. акума обнимает себя за плечи, склоняя голову вниз. волосы закрывают лицо, это ему на руку, пусть никто не видит его горьких слез сожаления. а ведь он его всегда ненавидел, терпеть не мог, вел себя как сука, огрызался и посылал, а теперь что? теперь все по-другому. парень зарывается пальцами в корни волос, оттягивая их в стороны до боли и стараясь не дрожать сильно, пока его плеча мягко не касается медсестра, обращая внимание на себя. — что с ним? — голос дрожит, а в глазах такая боль, что девушке становится не по себе. — курседов еще не пришел в себя. достаточно крови потерял, но он крепкий орешек, справится. можешь увидеться с ним, только не надолго. парня услужливо проводят до палаты, одалживают белый халат и оставляют наедине. теперь будучи в палате в паре метров от койки, акума чувствует как нарастающая паника рождается в его груди, но тот старается собраться и подходит ближе, рассматривая бледное тело. кажется, что даже чужие волосы поблекли. чужие тонкие, почти прозрачные руки с татуировкой лежат вдоль, рядом капельница и какие-то трубки из аппарата, под глазами мешки не хуже его, а губы сухие и синеватые. от одного вида хочется завыть и умолять на коленях простить. — только не смей умирать, я сам тебя убить должен, — ударяется чашечками о кафель, падает подле кровати стерильной, хватается за чужую ладонь так, будто это спасет его. в голову неудачно и совсем не вовремя лезут все издевательства, колкие шутки и обидные прозвища, что говорил ему сережа, за такое себе хочется только дать в лицо, боится, что этим все равно не достоин будет кира. — я всегда любил тебя, — пальцы растирают опухшие уставшие глаза, — слышишь? прости меня, только живи. пожалуйста, оставайся жить. прошу, не бросай меня здесь одного. акума сейчас дышит только потому, что кир его не смотря ни на что, спас без задней мысли, ни на секунду не задумываясь о себе. и парень молится, что когда нибудь и он сможет его спасти. а пока что прощается с нечитаемым взглядом в зеленых глазах, подходя в пятый раз за ночь к автомату кофе и глотая горечь сожаления.