Сердцецвет

Ветер аккуратно подхватил сигаретный дым, унёс его к деревьям. Теперь, не только лёгкие Шуры, но и дыхание самой планеты, казалось, должно сбиться. Саша усмехнулся этой мысли и прикрыл глаза. Зимняя стужа вливалась дорогим вином внутрь, и балконные петли тихо скрипели, покачиваемые дуновениями. Сквозь полуопущенные ресницы Шура смотрел, как в панельках гаснет свет. Желтоватые окошки мигали и исчезали друг за другом, оставляя за собой морозную ночь. Кончик сигареты дотлел, и Саша просто уронил его на подоконник, к десятку таких же. И, в сотый раз, пообещав, что вычистит всё завтра, зевнул. Свет в комнате вскоре тоже утих. Холодная постель привечала Шуру, словно давняя знакомая. Бельё, кажется, доставшееся от бабушки, было уже давно засалено пятнами и крошками, а на подушке расцветали жёлтые пятна. В темноте, конечно, этого видно не было. Саша привычно упал на пружинистый диван, что тут же впился под рёбра. Мыться сегодня вновь не хотелось, так что он просто прикрыл глаза. Шмыгнул носом и расслабил плечи. В тиши ночи послышался глухой кашель. Шура желал лишь, чтобы это был рак лёгких, а не розовато-красные лепестки дицентры. Да он даже не знал их названия до прошлого года. Именно тогда, в самом конце сентября, Саша ощутил, как в горле першит — словно кошки скреблись о стенки горла. Кинувшись вон из офиса, Шура в мгновение ока оказался в туалетной кабинке. Шея спазмически сжималась, но кошки продолжали упорно лезть внутрь, расцарапывая лёгкие. Их мяуканье отдавалось у ушах до тех пор, пока изо рта струйкой не начала вытекать кровь, а за ней и лепестки. В ушах звенело, а а грудь ритмично сжималась. Шура закашлялся. Цветок, похожий на сердце, мерно упал, и теперь плавал в багровой луже. Душа стоном вырвалась наружу. Саша прижал руку ко рту, заглушив рыдания. Сопли смешались с кровью, и мужчине только и оставалось, что елозить рукавом по полу, чтобы уборщица не заметила. В тот день Шура исчез с работы раньше, чем кто-либо смог это заметить. И, впервые за свою осознанную жизнь, Саша оказался у двери врача. Руки, сжимавшие рубашку, тряслись, а сквозь громкое дыхание слышалось быстрое биение сердца. Настолько оглушительное, что оно, казалось, отбивалось от стен и после возвращалось к хозяину. Руки ужасно чесались курить. Врачиха, вся в белом, стерильно чистый кабинет и белозубая медсестра до тошнотворного приступа раздражали всё нутро этого человека. И когда врачиха озвучила диагноз, который так страшил Сашу, ему вдруг самому захотелось сломать шею доброму доктору. — У Вас ханахаки, милок, — неприятно прошамкала женщина, — Но не волнуйтесь, решения есть, как медикаментозные, так и хирургические, вот… — врач продолжила что-то говорить, оставив Шуру без оружия и без надежды. Он никого не любил. Ни симпатичную коллегу, которая не раз намекала на что-то большее, чем быстрый перепихон; ни пышногрудую официантку в буфете, что, улыбаясь, до ужаса напоминала какую-то актрису; ни соседку по подъезду, ни собачницу, ни девушек с тиндера. Безответная любовь вообще до ужаса претила Саше, и он оставлял её подросткам, без зазрения совести всегда высказывал чувства. А если следовал отказ, Шура тут же забывал женщину. — Александр, вы меня слушаете? — размышления были нагло прерваны, и врачиха помахала рецептом перед носом. — Спасибо, — лишь сухо ответил тот и вылетел из кабинета. Жутко хотелось курить, но сердце пронзили тысячи иголок. Миллиметр за миллиметр они входили в податливо бьющуюся плоть, и по жилам расползались по всему телу. Шура прислонился к стене, закашляв и прикрыв рот. С губ вновь начала течь багровая кровь, а затем Саша силой вытолкнул наружу цветы, перекрывшие дыхание. Напоминавшие по форме сердце, ярко красные, они конкретно не вписывались в серую и усталую жизнь мужчины. Когда вечером на старом, разбитом мобильном зажёгся дисплей, а неприятная мелодия разрезала тишину, Шура был на кухне. Но в мгновение ока оказался у телефона. Он прекрасно знал, кто мог позвонить в такое время. На том конце провода раздался обеспокоенный голос, спрашивающий, всё ли в порядке. Саша закрыл глаза и удовлетворенно проурчал, скатившись по подушке. Единственный плюс в этой болезни, что солнечная, милая Оля теперь будет чаще звонить и навещать Шуру. По-другому его сердобольная и простая сестра не могла. Оля не вписывалась никогда в эту замусоренную старую квартиру, выглядела чужеродно, когда стояла у замызганной плиты. Но только в такие редкие моменты, Саша чувствовал, что всё на своих местах… Но всё это было давно. С того момента, как Саша заболел, прошло не меньше года. Рентгены, на которых отчётливо были видны распустившиеся дицентрии, не давали никаких положительных прогнозов. С того дня вечерами Шура стал находить, как даже в его кожу впиваются корни, которые к утру становились полноценными цветами. Врачи советовали, наконец, сделать операцию, потому что через пару месяцев лозы овьют сердце и задушат. А если Саше сильно повезёт, то он просто задохнется от обилия цветов в лёгких. Шура начал курить с десятого класса, и, с того самого момента, кашель стал привычным спутником. Но последний год старый товарищ причинял агонию с особым, изощрённым удовольствием. Каждый раз болезнь выбирала всё новые и новые способы напомнить, что век короток. Оля терпко и нежно старалось уговорить Шуру добиться той девушки, что пришлась ему так по душе. Но даже спустя год Саша совсем не имел понятия, кто это мог быть. Мужчина обошёл всех знакомых женщин, расспрашивая о любимых цветах, и неизменно получал ответ. Розы, лилии, тюльпаны. Ландыши. И ни одного цветка в форме сердца. Поэтому он просто сжимал сестринскую руку и вдыхал запах родных волос, пожелав надышаться ею перед смертью. Оля терпеливо гладила нерадивого брата и иногда целовала в лоб, когда уходила. Шура всегда тихо смеялся, и думал, что рука об руку с сестрой он чувствует облегчение. То ли от заботы, то ли от того, что в доме за последний год стало намного чище и в холодильнике, наконец, появилось что-то, кроме дешёвого пива. Короткие дни бежали один за другим, торопились. Саша к смерти не спешил. Он лишь выкуривал каждый день по сигарете, чтобы хоть как-то отравить цветы, что топтали беспощадно лёгкие и сердце… В тот день огоньки в панельках всё так же горели матовым светом. Шура почувствовал, как сердце неприятно сжимает. Потушил сигарету и прикрыл глаза. Не хватало только трагичной музыки, чтобы завершить бессмысленную жизнь. Где-то глубоко в душе, ещё с самого начала, Саша знал, к кому рвётся его трепетное сердце. Но только сейчас, когда смерть протянула его в свои объятья, Шура осмелился признаться самому себе, что будет чертовски рад, когда Оля положит цветы на его могилу. Возможно, это будут еë любимые дицентры.