сюр (-itis)

— Презик надень, — Кенни лениво протянул ему фольговую упаковку и вернулся в прежнее положение: на живот, с поднятой кверху задницей. Крейг фыркнул, нехотя разорвал упаковку. Он не видел в этом необходимости, всегда считал, что без резинки лучше — чувствуешь жар чужого тела, ничего не передавливает член, ощущения просто крышесносные. Особенно с Кенни: костлявым, длинноногим Кенни, у которого задница уже, чем у нецелованного девственника, и пластика такая, словно в свободное от наркотиков и вечеринок время он круглыми ночами крутится на шесте или занимается гимнастикой. Однако, каждый раз, стоило им оказаться в одной постели, он все равно послушно брал из бледных тонких пальцев злосчастную упаковку. И выполнял его требование. — Готов? — он поправил подушку под бедрами Маккормика, провел большим пальцем по сжатому анусу, отведя одну ягодицу в сторону, и протолкнул внутрь влажную от смазки фалангу. Кенни кивнул. Крейг, скорее по привычке, чем в желании доставить ему удовольствие, поцеловал поясницу, протолкнул палец до конца и, дождавшись мелкого судорожного вздоха, поднялся с поцелуями к шее. От Кенни пахло порошком и мылом. Короткий ежик светлых волос не поддавался его пальцам — невозможно было ухватиться. Крейг протянул руку дальше, взял Кенни за подбородок, приподнял его голову и, вцепившись зубами в проколотую мочку уха, плавно вошел. Медленно, тягуче, боясь причинить боль им обоим. Двинул бедрами, мелкими толчками загнал до основания. Низ живота свело судорогой. Указательный палец почти по инерции проскользнул в открытые в громком стоне влажные губы и Кенни больно сжал челюсти, после на выдохе просипев: — Резче.

***

— Почему я вообще это слушаю? Токен закрыл лицо руками и локтями уперся в колени. Он жалобно хныкал, как маленький ребенок, не желающий слушать наставления. Крейг лишь закатил глаза: полчаса назад он слушал про грудастую рыжеволосую Рэд, вытворявшую невесть что в постели, и отплаченной ему монетой был крайне недоволен. — Я тебе даже без подробностей рассказываю, — он дал Блэку едва ощутимый подзатыльник и, откинувшись на спинку скамейки, крепко затянулся. Ветер сегодня завывал особенно громко. Он колыхал лысеющие верхушки высоких деревьев, поднимал опавшие листья и пыль в воздух и холодил разгоряченную кожу. Сорок минут назад Крейг вышел из покосившегося скрипучего дома Маккормика и набрал Токену. Ночью, когда на небе уже появились первые звезды и луна слабо освещала тихий город, тело наконец смогло расслабиться. Он не был удовлетворен ни морально, ни физически, хотя всего несколько минут назад чувствовал себя, словно на небесах. С горячим Маккормиком в руках, на узкой односпальной кровати в пустом доме с отключенным электричеством. Он хотел этого так давно, но сейчас, когда на постоянной основе стал получать желаемое, лишь разочаровался. Секс с Кенни не оправдал себя. Хоть ему и было хорошо, но, стоило ему выйти в заваленный хламом и железяками двор с покосившимся сетчатым забором, он чувствовал себя гадко. Будто делал что-то не то. — Ты спрашиваешь у меня, почему трахаешь его в зад в презике? Да лучше бы ты про секс с Барбарой мне рассказал. Крэйг пожал плечами и сам для себя провел в голове параллели между Кенни и Барбарой. Результат оказался неутешительный: с Барбарой было круче. И дело было не в том, что она была лучше. Он не любил плавные изгибы женских тел, его совсем не привлекала большая грудь, не нравились объемные подкачанные задницы и длинные мягкие волосы, которые он мог сжать в кулаке и оттянуть. Ему нравилось костлявое, почти болезненно худое высокое тело, нравились выпирающие ребра, острые коленки, торчащие тазовые кости, от которых у него самого появлялись синяки и болела кожа. Ему нравился Кенни. Он хотел его еще с шестнадцати или пятнадцати, а, может, и того раньше. Хотел сначала как друга, потом как любовника. Однажды, насмотревшись романтических комедий вместе с сестрой, он захотел дарить Кенни цветы и шоколад, потом, увидев пару мелодрам — отвезти его на море. Отойдя от романтической чуши из телевизора, вернулся к тому, что было — проводить время вместе, иногда разговаривать и трахаться, как кроликам, и чтобы Кенни это тоже нравилось, потому что иначе… Иначе получалось, как было сейчас. Кенни писал ему, когда родители оставались на пьянки у соседей, открывал дверь и пропускал в кромешную темноту дома. У них были заколочены почти все окна, потому что отец отказывался менять разбитые стекла, а электричество отключили еще во времена, когда они ходили в школу. Они шли в комнату: Кенни — по привычке, потому что знал свой дом «от» и «до», а Крейг наощупь, лишь к третьей встрече догадавшись подсветить себе путь фонариком. Они молча раздевались, Кенни ложился на кровать и протягивал ему упаковку с презервативом. Иногда он отпускал какие-то колкости, иногда болтал о неведомой чуши (в моменты, когда был под кайфом — Такер догадался об этом не сразу), иногда просто молча подставлял зад. Он почти не реагировал на ласки, не лез целоваться и на укусы реагировал так, как отреагировал бы в любой другой ситуации: шипением или ойканьем. Крейг знал, что это «игра в одни ворота», но все же никак не мог понять, почему Кенни на это соглашается. Токен молча курит, прикрыв глаза, а Такер скучающе оглядывает парк. Вокруг пусто, кроме них никого нет, и оно и неудивительно: многие из ровесников еще в прошлом году разъехались по университетам, взрослые уже давно спали по домам, а местные бездомные устроили себе ночлежку под теплотрассой. Теплотрасса проходила в метре от покосившегося забора Маккормиков, и, когда Крейг выходил из его дома, он всегда старался улизнуть незаметно. То ли от того, что ходить там было опасно, то ли подсознательно не желая Кенни проблем. Донесут до отца — ему не сдобровать. Вдалеке, сквозь облысевшие деревья, Крейг видит слабый загоревшийся огонек переливающегося радугой света из витражного окна церкви и безошибочно угадывает, что сейчас туда пойдет Кенни. Он прослеживает взглядом узкую тропинку в нескольких метрах, на которой тут же в темноте ярким пятном появляется рыжая парка, и Маккормик, сгорбившись, почти бегом трусит в сторону церкви. Там его наверняка ждет Иисус с новой порцией отборной травки. Все как по расписанию: родители Кенни остаются у друзей, Кенни зовёт Крейга. Крейг уходит от него в смятении, а Маккормик списывается с Иисусом и идет к нему за товаром, пока родители не вернулись домой. Отточенная целым годом их редких встреч схема, и Такер уже неоднократно ее проверял. Он шел следом, как сталкер, заглядывал в окна и смотрел на раздетое тело Кенни во второй раз за ночь, но теперь в свете свечей и в руках другого мужчины — вроде как при церкви, правильного, набожного христианина. Он видел, с какой отдачей Кенни гнется в его руках и как запрокидывает голову, как цепляется руками за крепкую шею, зарывается пальцами в длинные волосы, как прижимается ближе и лезет целовать сам. И слышит его тихие стоны в дни, когда форточка остается приоткрытой и можно слышать каждый вздох, доносящийся изнутри наравне с запахом сандала и травки, плотно окутавшей душный воздух. В такие моменты в нем нет даже ревности, и Крейг вдруг понимает, что он — просто больной на голову. Но успокаивает себя тем, что все они здесь — в Южном парке — больные, так что продолжает смотреть и слушать, а после надеяться, что с ним однажды будет так же.

***

В пятничный вечер даже в их умирающем городе народу в единственном супермаркете слишком много. Он лениво пробивает целый ящик пива отцу Стэнли Марша, набор для выпечки матери Эрика Картмана, шесть упаковок кокосового молока родителям Твика, двенадцать рулонов туалетной бумаги старухе Джонсон с его улицы. Потом снова наступает очередь пива, и он теряет счет времени. На автомате здоровается, предлагает пакет, называет сумму и выслушивает россказни в свой адрес от особенно недовольных налогами жителей. Гаррисон в этот вечер тоже проходит мимо его кассы, но берет только ананасовый сок и каменный круассан, лежащий на стенде с выпечкой еще со вторника. Он улыбается, щебечет что-то про высокий Крейгов рост, про то, какие у него красивые пальцы с этой «пикалкой» в них и, когда до Такера доходит смысл сказанного и его глаза округляются, а скука уходит на второй план, вдруг понимает, что ляпнул. Он оставляет ему десятку, чего слишком много для такой маленькой покупки, и поспешно ретируется. Только потом, когда его заменяют на кассе, а он выходит перекурить, мысли снова возвращаются в опустевшую голову и становится даже противно от того, что он услышал. Но, впрочем, Гаррисон всегда был безобидным извращугой, так что он быстро переключается. Одной сигареты оказывается мало, чтобы прийти в себя от бесконечных разговоров с людьми, а вторая не лезет, и он тушит ее носком массивного ботинка. Пинает в сторону мусорки, устало садится на приставленный к стене пластиковый лоток из-под овощей и бездумно пялится на мусорные контейнеры, заполненные под завязку. Нужно бы сказать менеджеру, чтобы заказал вывоз. Еще сходить за зарплатой и написать заявление об увольнении. И снять с себя эту треклятую форму, от которой у него чешется все тело. И еще написать Кении. Да, точно, нужно написать Кенни. «Занят?» — пишет он, убедившись, что тот все еще не кинул его в черный список. Он не блокирует телефон, но выходит из диалога, чтобы не показывать, что ответа он ждет. «Не» — отвечает Кенни. Крейг читает сообщение из меню диалогов и блокирует телефон. Что он хотел от Маккормика, сам не знает. «А ты?» — высвечивается на экране, когда Крейг уже собирается вернуться в магазин и встать на кассу. Сменщица согласилась побыть таким пять минут и хотела вернуться собирать просрочку в пакеты, чтобы отнести ее домой, а он и так задержался слишком долго. Только от сообщения он снова возвращается на уже прогнувшийся лоток и печатает ответ: «Тоже» — хотя до конца смены остается еще четыре часа, а сейчас самый час пик. Не то чтобы его это сильно волнует. «Придешь?» — в этот раз Крейг не выходит из диалога, потому что ответа все равно не ждёт. Но Кенни зовёт его к себе в шесть часов вечера. Зовет к себе не затемно, и это слишком хороший шанс, чтобы его упустить. Он забирает со складского помещения куртку, срывает фартук и выглядывает в зал, чтобы убедится, что остался незамеченным. Очередь на кассе продвигается еще медленнее, чем у него, сменщица поглядывает на наручные часы, чтобы потом отчитать Крейга за каждую минуту, на которую он опоздал, и он даже улыбается, заранее зная, что скорее всего сегодня его уже уволят. «Ща буду» — пишет он и прячет телефон в карман. Уже поздняя осень, температура упала до нуля. Без перчаток стало совсем холодно, ветер не утихал уже две недели, пару дней назад прошли дожди — влажные листья вместе с комками грязи липли к подошве армейских ботинок. До дома Маккормика он дошел за семь минут, срезав путь через парк. В дверь постучал еще через три. Открылась она через десять секунд. Будто Кенни его ждал. — Ты быстро, — его голос все еще звучал бесцветно, в каждом движении прослеживалась напускная ленца — как он открывал шире дверь, как поправлял влажный ежик светлых волос, пропуская короткие пряди через пальцы, как потягивался, зевая. Медленно, как кот, объевшийся сметаны — завораживающе. Крейг кивнул, просипел «ты тоже» в ответ и, совершенно забыв, что за окном все еще светло, полез за фонариком. Потом осёкся. — Миленько, — прокомментировал он, осматриваясь по сторонам. Миленько в доме, естественно, не было. Кенни хохотнул — живая эмоция, которые он так редко при Такере проявлял, цапнула его за живое, — и прошел в сторону кухни. Крейг решил не разуваться, только протер подошву о коврик у порога и пошел следом. Он старался не вглядываться в дом слишком сильно, пытался сосредоточить внимание на удаляющейся фигуре Маккормика. Внутри ему было не по себе. Обои ободрались почти полностью на трех стенах из четырех, в центре узкой гостиной на старом ковре косо стоял диван — как яркое подтверждение тому, насколько похуистично жители дома относились к его обстановке. На тумбе зачем-то стоял пузатый телевизор. Вряд ли от него был толк в доме без света. По углам, как положено, валялись бутылки всевозможного спиртного. На кофейном столике перед диваном развалилась груда журналов, коробок от замороженной пиццы, одноразовая посуда с налипшей на нее едой и стеклянные стаканы для виски с чем-то черным, прилипшим ко дну. Крейга передернуло. Он хотел сказать: — Неудивительно, что Карен забрали, — но вовремя себя одернул. За вечным безразличием на бледном конопатым лице ведь могло скрываться такое же, как у него, Крейга, отвращение к этому месту? Или горечь от расставания с маленькой сестрой? Или желание уйти из этого дома? Кенни достал из холодильника, сейчас служившего просто шкафом для хранения продуктов с долгим сроком годности, бутылку все еще холодного после покупки пива и оперся о болотисто-зеленую тумбу, призванную служить кухонным островом, но сейчас заваленную такими же коробками от пиццы и другим мусором. Крейг даже заметил засохшие макароны на белой тарелке, упавшей или намеренно поставленной на пол. Пиво он взял и, пока Кенни отвернулся в поисках открывашки, протер горлышко рукавом куртки. — Нравится? — Маккормик хохотнул. Крейг не сразу понял, что все еще рассматривает окружающую из свалку. Не воняло тут, наверное, только потому, что в окнах не было стекол. В доме и вправду было очень холодно. — Нет, — честно ответил он. Смысла врать не было — по его лицу ведь наверняка все было видно. По морщинам на лбу из-за вскинутых в удивлении бровей, по поджатым губам и побледневшим костяшкам пальцев, крепко сжимающих влажную банку пива. — И мне — нет, — почти прошептал Кенни. Если бы в доме не было настолько тихо, Крейг бы его даже не услышал. Он не хотел смотреть на Маккормика, поэтому зацепился взглядом за наполовину заколоченное окно над заваленной покрытой грязью посудой раковиной и краем глаза заметил отвалившийся квадратик плитки. — Зачем тогда показываешь? Крейгу казалось, что такого обычно стыдятся. Он, впервые увидев творящееся вокруг «безобразие», тут же понял, почему раньше Кенни не звал его вечером или днем. Почему они приходили лишь ночью, и почему он ничего из этого никогда не видел: дверь в комнату Маккормика шла следом за дверью в ванную сразу у входа, а внутри у него такого не было. Хоть на рабочем столе в свете фонарика Такер и замечал неаккуратно сваленные учебники, на стуле иногда висела одежда, но в остальном там было чисто. И окно не было разбито, сквозь целое, не заколоченное стекло луна слабо освещала небольшое помещение. — Чтобы ты от меня отвалил, — Кенни ответил ему не сразу, выдержал долгую паузу, словно придумывал, что сказать. Или обдумывал, говорить или нет. — А я к тебе приставал? — немного кольнуло обидой. Маккормик почти всегда писал первым, а Крейг, как повернутый на нем, его сообщений всегда ждал. Кенни в ответ пожал плечами. Солнце уже садилось, лучи удачно падали на лицо Маккормика — в оранжевом закатном свете его лицо не казалось таким мертвенно бледным, каким было обычно. Только сейчас Крейг увидел, что почти всю серо-голубую радужку заполнил зрачок. Он не был трезв, потому и городил все это. Скорее всего, и позвал его сейчас тоже по этой же причине. — Я знаю, что ты за мной следил, — снова тихо и внезапно заговорил Кенни. Он сжимал в руке жестяную банку так сильно, что та гнулась, и медленно, но большими глотками пил. Крейгу бы стало стыдно, скажи он это вчера — в его выходной, когда мысли не были заняты работой, а голова все еще не казалась такой тяжелой от усталости и количества людей, прошедших через кассу, на которой он работал. Сейчас он почти физически чувствует, насколько плевать ему на это замечание. На Маккормиковскую пьяную наблюдательность и попытку его пристыдить или — что хуже, — всерьез обличить в сталкерстве. — Даже оправдываться не будешь? — или попытке вывести на эмоции. — Зачем? — пиво дало о себе знать уже к концу банки. Он выпил слишком быстро, закурил все сигаретой, отчего в голове немного мутило. Но он казался себе трезвым, хоть и понимал, насколько бесцветным и глупым выглядит их разговор со стороны. Кенни привычно усмехнулся — один уголок его губ пополз вверх, а пьяный взгляд уткнулся в стену за Крейгом. — А если заяву накатаю? — предложил — не спросил, не утвердил, а именно предложил, — он и оттолкнулся от того, что когда-то было кухонным островом. Крейг пожал плечами и отставил банку на ближайшую поверхность. Жестянка не удержалась на груде мусора и с глухим стуком ударилась об расколотую плитку на полу. — Что, думаешь, ее не примут? — Кенни снова хихикнул — совсем уж пьяно, — и подошел почти вплотную. Разница в их росте была не больше пяти сантиметров. Кенни нужно было лишь слегка поднять голову, чтобы смотреть Крейгу прямо в глаза, и сейчас, даже будучи ниже его, было ощущение, будто смотрит он сверху-вниз. Своим надменным расфокусированным взглядом, с наглой ухмылкой на тонких малиновых губах. Такера от такого Кенни передергивало. Передергивало в хорошем плане: от того, что он не был пустой куклой, безвольно выполняющей все, что попросят; от того, что проявлял инициативу и сам тесно прижимался к его грудной клетке, обхватив его руками за шею. Он дышал куда-то в мочку уха, и Крейг чувствовал, как они оба возбуждаются. Внизу живота тянуло, член наливался кровью, а Кенни прижимался твердой плотью к его бедру и терся. Как кот, наевшийся сметаны. Точно, как кот. Крейг терял нить происходящего. Он будто отдалился от реальности, когда Кенни сам положил его ладони на свою талию и почти заставил ее сжать, а потом вернул руки на его плечи и крепко обнял так, что даже целовать его было сложно. Слишком близко, как с Барбарой, когда она извивалась и терлась. Не как с Кенни, когда он пластом лежал на кровати и лишь в такт толчкам вздергивал задницу. Крейг старался сохранить остатки здравого смысла, сжимая узкую талию в руках. Он чувствовал чужие тазовые кости, чужой стояк, чужие ребра, тесно прижатые к его телу, и как Кенни цеплялся пальцами за его загривок, когда пытался углубить влажный поцелуй. Он громко, загнанно дышал, продолжал тереться — Такер все терялся и терялся, а потом догадался опустить одну руку ниже и сжать в ладони костлявую ягодицу, отчего Кенни больше не смог шевелить бедрами. Он тихо простонал, и его стон прозвучал почти как скулеж — отчаянно. Второй рукой Крейг огладил все его тело, забрался под широкую, висящую на чужом теле тряпкой футболку, провел по горячей коже от талии к подмышке и большим пальцем надавил на затвердевший от контраста температур сосок. Он уже задыхался, а Кенни все не давал передышки. Метался бедрами то к сжимающей ягодицу руке, то прижимался к Крейгу пахом, и целовал еще настойчивее. Как Барбара Стивенс, но не как Кенни Маккормик. — Пошли в комнату, — просипел Крейг, когда ему дали передышку от поцелуя. Кенни спустился влажными губами к шее и плечу, оттянув рукой куртку, а потом поднялся к уху и сомкнул зубы на бьющейся под кожей артерии. — А на диване? Слабо? — его горячее дыхание отдавалось мурашками по всему телу, одна рука все так же держалась за куртку, другую он положил на скулу и пальцами мял кожу на щеке, будто совсем не понимал, что вообще делает. Крейгу по большому счету было плевать. Пять минут назад он бы ни за что не согласился даже сесть на этот диван. Сейчас он старался сохранить в памяти образ такого — инициативного и отзывчивого, — Кенни, поэтому кивнул и задом зашагал назад в гостиную. Кенни отошел на шаг назад, дождался, пока Крейг сядет на прогнившую местами зеленую ткань старого дивана, и опустился между его ног на полу. Ловко расстегнул ширинку, приказал приподнять бедра — Такер повиновался и как завороженный наблюдал за тем, как бледные, с покрасневшими костяшками пальцы стягивают с него джинсы и белье. Как Кенни влажно лижет головку твердого члена и трется о него щекой. Как Барбара Стивенс. Прямо как Барбара Стивенс. — Не бойся, я на терапии, — сипит он и снова берет головку в рот, кольцом из пальцев обвивает основание — крепко, почти до боли. Крейг до красных пятен в глазах сжимает веки и все пытается ухватиться за светлые волосы, но пальцы лишь безрезультатно скользят по затылку, пока Кенни уже насаживается ртом почти до конца и слабо давится, не осилив полностью. А потом у Крейга слегка проясняется в голове, когда с кофейного столика на пол соскальзывает коробка из-под пиццы, и он резко раскрывает глаза. У него получается оттеснить от себя голову Кенни. Маккормик смотрит на него с широкой довольной улыбкой на губах и с прикрытыми пьяными глазами. — На какой ты терапии? У него бешено колотится сердце от гулкого возбуждения, от алкоголя в крови и от услышанного несколькими секундами ранее. Ребром ладони он чувствует, как начинает дергаться кадык на чужой шее, слышит слабый смех, нарастающий, становящийся все громче в тишине дома. — Как на какой? — напускная искренность. Напускной Кенни, снова такой неестественный, что Крейгу становится тошно. — О ЗППП слышал? О ВИЧе там, все такое… К своему стыду первое, что начинает делать Крейг, стоит ему выбежать из дома на уже потемневшую улицу — гуглить, что такое ВИЧ, а уже потом отходит от теплотрассы с уже собравшимися там бездомными и застегивает куртку. Тёплая ткань будто не спасает от промозглого ветра, хотя он понимает, что проблема не в холоде, а в легком мандраже, от которого его тело тряслось, как осиновый лист на ветру. Он чувствует себя дураком, стоит слегка отойти и дочитать определение в Википедии, но не решается вернуться назад. Идет в сторону дома, скроллит страницу и продолжает вычитывать о заболевании, и понимает и о презервативах, и о терапии. «Я не прокаженный, чтобы ты знал» — приходит в мессенджере. Он читает сообщение на экране блокировки и не заходит в диалог, даже в приложение — лишь бы Кенни не видел, что он в сети. «И не иглой заразился» — приходит следом. Крейг уже подходит к дому, замечает, что в гостиной и на кухне горит свет, и надежда оказаться незамеченным родителями пропадает. Он здоровается с ними и игнорирует последующие вопросы. Взбегает на лестницу, оступается на последней ступеньке и едва не летит носом в стоящую у стены тумбочку с выключенным ночником. Телефон он все еще крепко сжимает в руке. «Я вообще не на игле» — снова пишет Кенни. Крейг хочет списать его разговорчивость на наркотическое опьянение, заправленное банкой пива. Возможно, он выпил еще, стоило Крейгу позорно сбежать. Но что-то подсказывает ему, что дело вовсе не в этом. Или он просто хочет на это надеяться. «Не то что бы я хотел от тебя это скрыть» «Ну, хотел» «Каюсь» «Бля, знал же, что так отреагируешь» Крейг прикрывает глаза и валится на не застеленную постель прямо в куртке. Если мать решит войти и узнать, почему он ее проигнорировал, не избежать ругани. «Мудень» Он отключает телефон. Хотя, признаться, делает это скрепя сердце и чувствует себя прямо так, как его назвал Кенни — муднем. Он не корит себя за необразованность и незнание о таком роде заболеваний, даже за реакцию свою не корит. Он просто пытается понять, какого черта вообще происходит и почему так много всего навалилось на него за один несчастный вечер. Обстановка вокруг кажется ему странной и непривычной — всего лишь его комната, все на своих местах, и даже одеяло сбито в ногах, как было утром. На полке книги в алфавитном порядке, как их расставила мама еще на последнем году его обучения, на стуле белая рубашка на собеседование в строительную компанию в пригороде Южного парка, куда его все равно примут по блату, потому что отец занимает там не последнюю должность, а на столе новая, еще не распакованная игра для приставки. Он купил ее всего два месяца назад. В приоткрытом шкафу коробки с кроссовками, одежда на вешалках и шнурок, которым включается лампочка. Он ей никогда не пользовался — зачем в обычном шкафу лампочка? У Кенни горы мусора, не сгнившая, а уже застывшая еда, заколоченные разбитые окна и нет электричества. А у Крейга лампочка в шкафу.

***

Засыпает он с трудом, а просыпается ближе к трем часам дня, выспавшийся и совершенно не думающий ни о чем, что произошло с ним вчерашним вечером. Вообще-то, у него смена сегодня. В восемь утра он должен был открыть супермаркет и приступить к выкладке товара, чтобы к девяти впустить первых покупателей. Он надеялся, до менеджера вчера дошло, что он не вернется, но в общем-то его не сильно это беспокоило. Плохая характеристика с магазина никак не повлияет на его трудоустройство, так что беспокоиться об этом было последним делом. Разве что как теперь ходить туда за покупками он не знал — совесть все еще была при нем, хоть и в небольших количествах. Он включает телефон, и тот сначала молчит. Виснет, не снимается с блокировки, а потом полминуты непрерывно пиликает от сообщений: «Я не хотел, чтобы ты отстал, если что» — пишет Кенни, и мысли, от которых прошлым вечером так загрузился его мозг, снова возвращаются. Хоть теперь он и может думать трезвее, это не сильно помогает, когда он читает следующие сообщения: «Просто думал, что не придется тебе ничего рассказывать» «А то это как-то нечестно» «Ты ж вроде мне нравишься» «Только не как любовник, не подумай» «Хотя член у тебя зачетный» «Как человек ты клевый» С каждым новым сообщением Крейг будто видит, как выглядит в момент их написания Кенни: его пьяную улыбку, расфокусированный взгляд. Как он развалился на прожженном, пропитавшимся разлитым пивом диване, и путающимися пальцами пишет и удаляет опечатки. «Если еще хочешь меня увидеть, приходи, как проснешься» «Или как захочешь» «Предков дома еще долго не будет» «Или никогда» За этим следуют смеющиеся смайлики, потом — с разбитыми сердечками, потом снова смеющиеся. Всех в два ряда. «Я уронил телефон себе на лицо» «Короче, если надумаешь, жду тебя» «Мне все равно никуда не надо» Крейг старается себя пересилить. С последним сообщением он почти срывается бежать, но тут же себя останавливает, почти заставив себя вернуться в постель. Он уже умылся, пока читал Маккормиковские тирады, а пока обдумывал все, застелил постель и спустился вниз. Дома никого не было. Он заварил себе кофе, достал из холодильника остатки завтрака, разогрел в микроволновке, но к еде не притронулся — есть совершенно не хотелось. Осмотрелся по сторонам. Скользнул взглядом по убранной светлой кухне, по видневшейся в дверном проеме гостиной, по приоткрытой двери в родительскую комнату — заправленная постель, аккуратно разложенные книги на полке его отца, висящий на ручке чехол с маминой новой блузкой. Внимательно оглядел новую мебель и зачем-то даже посмотрел на стул, на котором сидел. Сам не понимал, что за осмотр он проводил, но вполне осознанно сравнивал свой дом с домом Кенни. Снова вздрогнул. Родители, видимо, не настроили термостат. В прогнозе погоды передали резкое похолодание. У Кенни дома не было стекол. И термостата. Крейг убрал кружку на место, выкинул нетронутый завтрак, помыл за собой посуду и стал одеваться — нарочито медленно, в невольной попытке оттянуть поход к Кенни. Он хотел оказаться в его доме настолько быстро, насколько мог, даже взять отцовскую машину, чтобы дорога заняла не пятнадцать минут, а всего три, но вовремя себя одернул. Как ребенок, делающий незаинтересованный вид, но обмануть он пытался себя, а не кого-то другого. И, хотя он давно признал свою почти больную привязанность к Маккормику, свое нездоровое желание этим человеком обладать, он врал себе, стараясь безуспешно сохранить в своих глазах хоть немного гордости и чувства собственного достоинства. Однако на улице он все равно сорвался на бег и остановился лишь в трех домах от нужного, позволив себе отдышаться. Сердце билось быстрее нужного то ли от физической нагрузки, то ли от волнения. Только сейчас до него начал доходить смысл чужих сообщений и лишь сейчас он стал понимать, что эти внезапные перемены в поведении и отношении к нему у Маккормика наверняка не случайны. Ожидая не то подвоха, не то хороших новостей, он поднялся на покосившееся крыльцо и постучался в хлипкую дверь. Справа кто-то закашлялся. Крейг увидел привалившегося к старому сетчатому забору бездомного, смотрящего на него с явным упреком — побеспокоил чужой покой, будто пробрался в его дом. Дверь открылась не сразу, но когда Кенни явился перед ним на пороге в той же одежде, что и вчера, Крейг даже не удивился. Он все еще выглядел пьяным, хотя наверняка давно протрезвел — если не вкинулся или не выпил снова. — О, какие люди, — хихикнул он. Хихикнул трезво, и у Крейга отлегло от сердца. — Ну, Факер, какими судьбами? — он привалился плечом к дверному косяку и махнул кому-то за спиной Крейга. Там стоял тот самый бездомный и махал рукой в ответ. Крейг бы засмеялся, если бы не был так взволнован своим мозговым штурмом, не вылезающим из головы почти с самого пробуждения, но лишь молча достал из кармана телефон, открыл мессенджер и показал Кенни его пьяную писанину. — Твое? — он старался звучать безразличным и у него, похоже, получалось. Кенни нахмурился, сощурился и стал читать все, что сам же понаписал. Он то улыбался, то кривился, то усмехался, а в конце и вовсе вскинул брови: — Видал, как я смайлики нужные подобрал? Крейг закатил глаза. Он, в общем-то, и не удивился. От Маккормика другого не ожидаешь, кроме как привычного безразличия и простодушия, поэтому даже обижаться на него было глупо. Такер вчерашним вечером — вот на кого можно было обижаться, но Кенни бы не был собой, если бы вообще обратил внимание на то, как спешно он ретировался прямо посреди минета. Хотя его пьяные сообщения, - что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, — говорили об обратном. Крейг заглянул за плечо Кенни, будто сам для себя решая убедиться в том, что все, что он видел вчера, ему не почудилось, и его воспоминания оказались правдивыми: все та же свалка в полу разваленном доме без электричества. Все те же заколоченные окна. И тот же темно-зеленый старый кухонный гарнитур. — Пустишь, не? — спросил он, хотя в голове уже появилась идея, прохода в чужой дом не требующая. Но Кенни ему кивнул и отступил назад, а идея эта так плотно засела в его голове, что он не прошел в дом. Он обернулся по сторонам и еще раз все обдумал, и пришел к выводу, что мысль эта хорошая. — Пошли со мной? — предложил он, даже не надеясь на согласие, но Кенни ему кивнул. Он не стал спрашивать, куда и зачем они идут, а молча переступил порог дома и запер дверь на ключ. Они дошли до супермаркета — несколькими часами ранее Крейг думал, что вернуться сюда будет стыдно, но сейчас уже поостыл. Он всегда был нагловатым и знал, что никакого стыда чувствовать не будет, так что шел спокойно, изредка оглядываясь на идущего на шаг позади Кенни. Тот шел расслабленно, рассматривал что-то по сторонам и курил тонкие сигареты. От дыма пахло чем-то фруктовым, и только сейчас Такер понял, что это запах от капсулы. — Ну и херню ты куришь, — он не удержался от комментария, за что огреб слабый подзатыльник. На куртку осыпалось немного пепла и Кенни сам же его и сдул. — Мне нравится, — ответил он и снова отвернулся. Притворно безразличный. Только сейчас Крейг стал это понимать — «притворно» безразличный. В супермаркете охранник еще на пороге сказал ему, что менеджер ждет его в своем кабинете, и похлопал по плечу, но о вчерашней ситуации ничего не сказал. Крейг ему кивнул, поблагодарил и вместо помещений для персонала отправился в бытовой отдел. — Хату мою начищать собрался? — Кенни крутил в руке бычок от выкуренной сигареты и без интереса оглядывал полки с химией и губками. — Ну да, — Крейг пожал плечами. Ему не нужно было подтверждения его мыслей о том, что затея эта смешна, глупа и даже наивна, так что он готовился абстрагироваться от дальнейших комментариев и пропустить их мимо ушей, но Кенни ничего не сказал. Он только удивленно — осоловело, — посмотрел на него и замялся. Крейгу это понравилось. Он набрал целую корзину средств, губок, ветошей и щеток, Кенни он гордо вручил ершик для унитаза и две упаковки больших мусорных пакетов. В продуктовом отделе взял макароны, фарш и томатную пасту — одно из немногих вещей, который он мог приготовить хоть немного сносно, — и на всякий случай прихватил кастрюлю и сковородку. — У меня есть кастрюля дома, — слабо возразил Кенни, все еще, видно, пытаясь строить из себя безразличного, но Крейг словно вмиг научился его читать — безразличием и не пахло. — Видел я твои кастрюли. Старая кассирша злобно глянула на него из-под облысевших тонких бровей и почему-то промолчала. Менеджер так и не вышел из своего кабинета: видимо, его не оповестили о том, что Крейг тут. Он расплатился картой, забрал увесистый пакет и положил на ленту свою рабочую футболку, не стираную и наверняка пахнущую, но предпочел не заострять на этом свое внимание. Охранник на выходе пожал ему руку. — Ты же тут работаешь, — Кенни обернулся на раздвижные двери, когда они вышли на морозный воздух поседей осени, и сразу полез в карман куртки за сигаретами. — Уже нет, — Крейг в ответ просто пожал плечами. До дома Кенни они дошли в молчании. Тишина нарушалась лишь воем ветра, шелестом опавших листьев и редким лязгом шин проезжающего мимо транспорта. Когда Кенни открыл дверь в дом, Крейг усомнился в своей затее, но отступать было поздно. Ему казалось, что, если он сейчас откажется от своей затеи, этот час, проведенный с Маккормиком, вдруг пропадет, и все вернется на свои места. Снова будет обкуренный Кенни, снова будут редкие перепихоны по ночам, и Крейг забудет, что в его доме — свалка, что Маккормик умеет быть в чем-то заинтересованным и вовсе он не такой ледышка, каким всегда пытался быть. И что эмоции в его затуманенном разуме тоже есть. — Они загадят все снова, как только вернутся, — «если вернутся» — подумалось Крейгу. — Уберемся снова, — ответил он, хотя знал, что вряд ли это случится. Он хотел знать, что Кенни думает об этой его затее, почему так смиренно шел с ним в магазин и не протестовал против покупки чистящих средств, почему сейчас пустил его в дом и стоит рядом, осматривая масштаб предстоящей работы. Видел ли он в действиях Такера какую-то свою выгоду, действительно этого хотел, нравилось ли ему проводить с ним время или все дело в его отстраненности — делайте что хотите, я за любую инициативу? За любую инициативу, если проявляет ее кто-то другой? — Ты сам-то этого хочешь? — Крейг не сразу понял, насколько тихо это сказал. Он чувствовал себя неуверенно, когда задавал этот вопрос, и голос полностью это выдал. На Кенни смотреть он боялся, но все равно повернулся. В отчаянной надежде увидеть на его лице хоть что-то. Кенни смотрел на него в ответ взглядом удивленным и потерянным. И Такер, поддавшись возникшему и ниоткуда порыву, его обнял — просто обхватил плечи, прижал к себе и почувствовал, как напряженное тело слегка расслабилось. — Хочу, но толку-то, — наконец, пробормотал Маккормик. Его голос прозвучал глухо от того, что лицом он уткнулся в Крейгово плечо. Но его ответ Крейга полностью устроил, поэтому они приступили к работе. Начали с кухни. Такер постарался спасти как можно больше посуды, пока Кенни собрал все тарелки и чашки по дому и тащил к нему, а потом принялся за сбор мусора в мешки. Когда Такер отмыл тарелки, уже два стояло у входа в кухню, а масштаб катастрофы не изменился — вокруг все еще валялись кучи мусора, каких-то тряпок и грязи. Единственным чистым пятном тут была раковина и составленная в стопки посуда, где-то покрытая сколами и трещинами, но в целом пригодная для использования. Кенни молчал, но продолжал все собирать. Крейгу показалось, что идея лишней не была. Когда они совместными усилиями расчистили кухню и отмыли все поверхности, уже стемнело. Как свет они использовали вспышки на телефоне и один огромный фонарь, найденный в завалах кладовой. За батарейками пришлось идти к соседям, на их удачу те оказались дома и поделились нужным. Без гор мусора, прилипшей грязи и еды, с аккуратно расставленной посудой и кастрюлями, кухня выглядела сносно. Было бы лучше, не будь окно заколочено, но Крейг считал, что они достигли желаемого результата. Оставалась гостиная и ванная, у Кенни в комнате грязи не было — это все еще не переставало удивлять Такера и было, наверное, единственной причиной, по которой он был уверен, что Маккормику эта затея не покажется такой плохой. Он и сам хотел избавиться от этого ужаса и жить в нормальном доме — Крейг был уверен. И сейчас, наблюдая за тем, как тот придвигал стулья к кухонному острову и развешивал постиранные на руках занавески на разбитое окно, он в этом окончательно убедился. Он сел на стул, тяжело выдохнул: усталость давала о себе знать легкой болью в мышцах и гудящей головой. Кенни последовал его примеру. Все время уборки они молчали, переговариваясь лишь просьбами что-то убрать или где-то помочь, и Крейг отчаянно хотел поговорить с ним хоть о чем-то, чтобы заполнить тишину, но не нашелся, что сказать. Он вдруг понял, что и до этого момента они не сильно-то общались. Ни в школе (даже в начальной), ни во взрослой жизни, ни во время их «встреч», ни до и после. А были ли них вообще темы для разговора? — Есть хочешь? — устало разминая шею, спросил он. Кенни лежал на руках на кухонном острове с прикрытыми глазами и в ответ лишь промычал тихое «не-а». — Готовить на костре будешь? — он открыл глаза слишком резко, пристально наблюдающий за ним Такер резко отвернулся. Он и не подумал об этом, когда покупал продукты. А Кенни ему ничего не сказал. — Почему в магазине промолчал? — спросил он, ожидая от Маккормика смеха или признания в том, что ему просто хотелось поиздеваться, но тот лишь пожал плечами. — Увлекся, обрадовался и забыл, — честно признался он. Крейг удивился. Не так. Крейг был поражен — и его честностью, и тем, что в тот момент, когда он увидел лишь легкую заинтересованность в его взгляде, на самом деле Кенни был рад. Сейчас он смотрел на Маккормика пристальнее, старался высмотреть в его взгляде, о чем тот думает, но не получалось. Потому что его лицо все еще было спокойным. Он смотрел вперед на пробивающийся сквозь доски лунный свет и что-то доставал из кармана парки, а потом в этом чем-то Крейг увидел пакетик с белым порошком и скидочную карту из его магазина. И понял, что смотреть на это не хочет. В прошлый раз, когда Кенни при нем делал дорожку на своей тумбочке и, зажав одну ноздрю, вдыхал ее, ему было плевать. Это действие казалось обыденным и неважным. Сейчас, не желая видеть, но не в силах оторвать взгляд, он может лишь скривиться и попытаться удержать себя в руках, чтобы не стереть уже подготовленную дорожку влажной ветошью, сложенной на раковине. Кенни громко вдыхает и шмыгает, запрокидывает назад голову и зажмуривает глаза. Он морщит нос, его острый кадык дергается, но Крейг не слышит, как он сглатывает. Чужие руки будто на автомате убирают пакетик и карточку в куртку, ее рукавом он стирает остатки порошка с поверхности тумбы и — к огромному Крейгову удивлению, — Маккормик встает с места за той ветошью, о которой думал Такер секундами ранее, и протирает поверхность кухонного острова. Крейг про себя смеется: до чего же нелепо. — Ну, надо тебе отплатить наверное? — Кенни моет руки. Смотрит на него расширенными зрачками и идет в его сторону, и Такеру вдруг становится противно. Как бы он хотел, чтобы Кенни и дальше был трезвым — как днем, когда он пришел, как вечером, когда они наконец собрали весь мусор, и как с наступлением ночи, когда закончили соскребать с пола липкую грязь, но не стали его мыть, потому что все равно пока ходили в грязной обуви. Но он все равно не отказывает. Кенни продолжает то, что начал вчера, и в чистой комнате Крейгу уже не так неприятно, как было в гостиной, заваленной горой мусора. Сейчас с трех сторон на них светят фонари, и он может отчетливо видеть бледное конопатое лицо, малиновые губы, растянутые вокруг его члена, и думать лишь о том, что он не мылся со вчерашнего утра, а Кенни на это, кажется, наплевать.

***

Он впервые ночует у Кенни. Впервые просыпается в одной с ним постели, укутанный по нос, потому что в комнате холодно, а толстовка не сильно спасает. Он чувствует прижатое к себе костлявое тело, чувствует его запах — перед сном Кенни залез в душ и затащил туда Такера «за компанию», потому что, стоило порошку ударить в голову, он вдруг стал параноить и говорить о том, что в темной ванной за ним кто-то наблюдает. На деле там не было даже окна. Едва разлепив глаза, он проверяет телефон — ни одного пропущенного, лишь сообщения от Токена, Твика и Клайда в продолжение вчерашних их переписок. Он откладывает телефон и оглядывается по сторонам. В солнечном свете комната Кенни выглядит не менее убитой, чем другие, но странное ощущение комфорта не покидает его. Он оглядывает стол, стопку учебников на нем, плакаты с полураздетыми женщинами на стене и фыркает. Кенни женщины ведь не интересуют и никогда не интересовали. Даже с точки зрения эстетики. Хотя бы это про Маккормика он знал наверняка. А еще догадывался, что эти плакаты тут не для Кенни, а для его отца, старого алкоголика, убежденного, что их наличие означает стопроцентную гетеросексуальность его сына. Не будь их тут, Кенни бы хорошо досталось. Под одеялом душно, но высовываться не хочется. Изнеженное тело начинает мерзнуть, стоит достать одну руку, поэтому он снова укрывается и принимается зачем-то рассматривать Маккомиковский затылок. Выбритый, как и виски. С ежиком чуть подлиннее на макушке и лбу. Вроде стильная стрижка, но делает он ее сам — Крейг видел триммер в сломанной дверце прикроватной тумбочки. Там же он увидел рамку с фотографией, на которой Кенни со своей троицей широко улыбался с повязанной на узкой талии красной лентой выпускника поверх белой рубашки с закатанными рукавами. Крейг точно помнит, что тогда на нем был еще и пиджак, но он пропал сразу после церемонии вручения дипломов. Рубашку Кенни запачкал вином через тридцать минут после того, как была сделана эта фотография. Где сейчас Стэн, Кайл и Эрик, он не знал, и поддерживают ли они с Кенни связь — тоже. Кенни сонно завертелся у него под боком, стоило Крейгу снова задремать, и что-то невнятно промычал. Потом перевернулся на другой бок и обвил тело Такера руками, прижавшись лицом к груди. Он запустил руки под его толстовку — холодные, отчего по коже прошлись мурашки. Огладил спину, сонно причмокнул и опустил голову ниже, губами прошелся по кадыку и прижался пахом к Крйговой ноге. А потом пододвинулся теснее, легонько куснул его в шею и отвернулся. Резко проснувшийся Такер уснуть больше не смог и снова потянулся за телефоном. Низ живота затянуло в сладком утреннем возбуждении, а сонный Кенни, будто понимая, что творит, прижался к нему спиной. Крейг выдохнул — этого еще не хватало. — Эй, ты, — он потряс Кенни за плечо, но тот не шелохнулся. Сонно причмокнул, промычал короткое «Мм?» и снова заерзал. Крейг откинул голову назад и убрал телефон обратно под подушку. Маккормик уже не спал, лежал в полудреме и не открывал глаз. Потирался задом о его пах и, не то неосознанно, не то намеренно, завел руки за спину и принялся расстегивать ширинку Крейговых джинс. У него не получалось — пальцы путались, не могли уцепиться за пуговицу и вытащить ее из петли, и он продолжал что-то бормотать, разнеженный в тепле под одеялом. Крейг хотел его остановить, но не смог — не позволил себе снова прервать этот миг, когда Кенни был не таким, каким был обычно. Он помог ему расстегнуть собственную ширинку, стянул с Маккормика домашние штаны до середины бедра и сжал в руке ягодицу, отвел в сторону — гладкая чистая кожа приятно ощущалась в ладони. Он сплюнул на пальцы, провел ими между ягодиц и слепо толкнулся внутрь под низкое мычание, почти стон, когда Кенни обхватил его рукой, все так же не поворачиваясь, и размазал выступившую смазку по всей длине. Было сухо и мало, но эти острые ощущения, граничащие между болью и удовольствием, и делали хорошо. Он почувствовал себя мазохистом и был таким не один: Маккормик поддавался на ласкающие изнутри сухие пальцы, оторвал руку от члена Крейга и схватил его запястье, прижимая ближе к себе. Он хотел глубже и больше, спиной старался прижаться ближе и стонал тихо, почти скуля. Такеру слишком сильно нравились эти звуки — такие редкие, будто доказательство того, что не ему одному эта близость необходима. — В столе под тетрадками, — прошептал Кенни, все еще прижимая к себе его руку. Он шевелил бедрами, насаживался и не давал ему вытащить пальцы, противоречил сам себе: просил быстрее взять все необходимое, но не отпускал, и Крейг вставил бы прямо так, на сухую, если бы не знал, насколько больно потом будет обоим. Он почти вырвал руку из удивительно сильных пальцев и, съежившись от холода, отыскал в единственном ящике рабочего стола презервативы и смазку под завалами тетрадей. Быстро вернулся назад, опустил руку вниз — Кенни ласкал себя сам, перевалившись на спину, и из-под ресниц смотрел за Такером. Улыбался. Как кот. — Не разрабатывай, уже хватит, — он шептал, будто боялся нарушить тишину, и Крейг его понимал. Ему было страшно, что этот момент прервется. Он ногами стащил с себя штаны и поднял бедра Кенни кверху. Подложил под них подушку. Осмотрел и понял, что впервые видит Маккормика при свете, а не в слабом лунном освещении, в котором сложно разглядеть даже собственные руки. Входил болезненно — Кенни зажмурился и сжал губы, откинув назад голову. Крейг прижал его колени к груди, так и не сняв с него домашние штаны, и навалился сверху. Входил глубже с каждым мелким толчком, большим пальцем одной руки оглаживал сжатые губы — ему так нравилось лицо Маккормика сейчас, когда он принимал в себя Крейга, жмурился и стонал сквозь сжатые зубы, что хотелось смотреть вечно. Не только сейчас — всегда, чтобы он только был рядом. Пусть он и звучал в своей голове, как полный слюнтяй.

***

— Может не надо? — Крейг не был уверен, что это сработает. Точнее, он был уверен, что это точно не сработает. Кенни поднял на него пустой взгляд: стоило им вылезти из постели, как он вернулся в свое привычное состояние и поплелся в ванную отмываться от смазки и чистить зубы. Крейг завалился на подушки и тысячу раз проклял себя за мысли и надежды на то, что что-то в их отношениях изменилось. Они не оставили идею уборки и к семи часам вечера, когда начало смеркаться, разгребли все поверхности от мусора и вещей. Осталось все отмыть, и времени хватало даже на уборку в ванной. Дом уже выглядел сильно иначе: отголоски неприятного запаха, выветривающегося почти полностью из-за дыр в окнах, полностью исчезли — пришлось потратить немало освежителя воздуха, но оно того стоило, — на поверхностях можно было сидеть, а по полу ходить и не бояться расшибиться или наступить на что-то влажное, грязное или протухшее. В целом, Крейг был ими почти доволен. Но сейчас, снова сидя за кухонным островом и наблюдая за тем, как Кенни достает из кармана вчерашний пакетик с белым порошком, он резко почувствовал себя иначе. Почти противно. — Если я этого не сделаю, меня будет ломать, как проклятого, — не отвлекаясь от своего занятия, просипел Кенни. Снова безразлично. — И лучше не делай вид, что тебе есть дело. Мне от этого лучше не станет. Крейг хотел возмутиться: что значит «Не делай вид»? Но вдруг понял, что Кенни, наверное, прав. Не так сильно его это заботило. — Реабилитацию бы прошел. — Не хочу. Кенни посмотрел на него всего секунду и вдохнул дорожку. Через полчаса стал бодрым и заведенным, будто за его спиной вырос пропеллер, и не замолкая о чем-то весело щебетал. А Крейгу вдруг стало так до боли противно. От того, каким Кенни был, когда опускал грязные шутки невпопад, когда пьяно смотрел на него и улыбался, громко схаркивал в раковину, когда сходил в туалет с открытой дверью и так и продолжал болтать несвязную чушь, рассуждая о том, что инопланетяне вставили в зад отца Стэнли Марша зонд, через который наблюдали за всем их семейством. Говорил что-то о «сэре Чмо», которого они так сильно обидели, когда им было по девять, что даже не запомнили его настоящего имени, и о том, что он — Кенни, — клевая принцесса. Потом пообещал показать ему, что платья ему до сих пор идут — такие шелковые, до колена и на тонких бретельках, как у Беллы Хадид на показе мод. И Крейг подумал: если он захочет реабилитироваться, будет ли лучше? Изменится ли все в хорошую сторону, и перестанет ли ему быть противно от такого Кенни? В полночь они вышли в закусочную на заправке — Кенни жил на окраине города и до нее было десять минут пешком. Там перекусили бургерами, а потом Маккормика вывернуло в туалете. Он, кажется, протрезвел, но зрачки все еще заполняли серо-голубую радужку почти полностью. До дома дошли молча. Наутро Крейг ушел, к десяти часам сходил на собеседование, в двенадцать узнал, что его приняли на работу. В три часа дня, когда Кенни не обнаружился ни дома, ни в парке, ни в супермаркете, в котором Крейг встретил менеджера, молча отдавшего ему заработанные им за прошедший месяц и три отработанных дня деньги, он пошел в церковь. По пути туда он уже знал, что увидит. В понедельник прихожан не бывает и церковь чаще всего закрыта, поэтому он совершенно не удивится, увидев Кенни там. Кенни, который будет курить травку и обжиматься с тридцатипятилетним Иисусом, настоящего имени которого даже не знал, как и никто другой в этом городе. Разве что Маккормик. Он дернул массивную дверь, та не подалась — закрыта. Он прошел к заднему входу, постучал. Сам не знал зачем. Наверное, хотел убедиться в своей догадке. Кенни все еще сидел в нем, как приклеенный, даже несмотря на недавнее осознание — Маккормик ему противен. Со своей наркотической зависимостью и ВИЧем от бесконтрольных половых связей. Его прикосновения и безразличный стеклянный взгляд отталкивали. Ненадолго Крейг почувствовал себя Кенни нужным — когда тот забывал о самоконтроле и позволял себе улыбнуться искренне, а не пьяно, или рассказать правду о своих чувствах, но потом осознание навалилось снежным комом. Им с Кенни не будет по пути. Маккормик будет возвращаться в церковь за наркотиками и сексом, иногда звать Крейга, чтоб перепихнуться, и никогда не исправится. Станет таким же, как бездомные у сетки покосившегося забора. Хуже своего отца, потому что тот хотя бы просто алкоголик. Крейг будет работать в успешной компании, быстро поднимется по карьерной лестнице — пусть не из-за своего стремления, ума и заслуг, а из-за связей, но все же. Будет жить в таком же большом доме, как у его родителей. А еще… Еще Кенни никогда не будет, как Барбара Стивенс, пусть та Крейгу не интересна — и никогда не была. Иисус открывает дверь через полминуты, добродушно ему улыбается и говорит, что сегодня его не примет. Пытается закрыть дверь, но Крейг подставляет ногу. — Кенни тут? — спрашивает он, хотя уже знает ответ. Иисус в подтверждение ему кивает. Крейг кивает ему в ответ и уходит. И целый год живет своей жизнью в сорока километрах от Южного парка — всего двадцать минут на машине, а ощущение, будто в другой вселенной. Ходит на работу, как и ожидалось, из простого рабочего перебирается в офис, потом — начинает заведовать целой группой из пяти офисных планктонов, занимающихся бухгалтерией, и вроде как обо всем забывает. Вроде как — конечно, он помнит. Кенни все еще плотно сидит в нем. Не уходит, когда он заводит интрижку с коллегой из другого отдела, чем-то похожим на Твика, но не таким нервным и дерганым. Не уходит, когда они расстаются, — из-за Кенни, вообще-то. Вернее, из-за мыслей Крейга о Кенни. Не уходит, когда Такер видит его на фотографии в ленте Токена. Просто сидящим на фоне с банкой колы — странно, что колы, думает он. И он все еще противен. Но не уходит. А потом он возвращается в Южный парк, потому что теперь его должность позволяет ему работать удаленно и прилично зарабатывать. Он снимает дом недалеко оттуда, где живет его семья. Ходит в тот же супермаркет, где раньше работал, проходит мимо церкви, гуляет с Токеном, Клайдом и Твиком по парку (по тому, который в трех минутах от дома Кенни), и едва держит себя в руках, чтобы не подойти. В выходной он решает прогуляться в одиночестве. Голова кипит от того, как много обращений поступило от работников, хочется разгрузиться. Он идет вдоль дороги, стараясь ни о чем не думать, но мысли все крутятся в голове. Он просит их заткнуться, а они выкидывают ему образ Кенни — разнеженного, ластящегося, будто от этого ему должно стать легче. Он крепко зажмуривается, остановившись посреди пешеходной дорожки. Сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони — это немного отрезвляет. Он так устал от непрерывной работы, общения с людьми, от того, что хочется просто отдохнуть, а в голову — год спустя, подумать только! — не перестает лезть тупица, наркоман и эгоист Кенни Маккормик, бесчувственная кукла, умеющая думать лишь о себе. Он открывает глаза. Потом пытается проморгаться, потому что воображение разыгрывается настолько сильно, что подкидывает ему изображение Кенни, как если бы он стоял прямо напротив и плакал. Крейг воображению не верит, потому что Кенни не умеет плакать — он, вообще-то, никогда на памяти Такера не плакал, даже когда чуть не умер, — но образ почему-то не исчезает. А потом он подходит ближе и обнимает за шею. Только тогда Крейг понимает, что это не воображение. И Кенни действительно плачет. Как девчонка всхлипывает, размазывает слезы и сопли по его, Крейга, куртке, и будто пытается слиться с Такером воедино. Он говорит — пытается: — Я поеду в рехаб, я вылечусь, не уходи больше, пожалуйста. И Крейг вдруг окончательно осознает — Кенни ему в самом деле противен.