Burn

       Когда они передыхают после побега из Омеги, устроившись без удобств в дешевом хостеле, Айси посвящает краткому экскурсу в современные реалии минут десять от силы, в конце речи гордо утверждает, что они — Трикс — потомки Древних Ведьм. Валтор, сдерживаясь, скулит от сдавленного хохота — если бы Беладонна не сгинула в небытие, то сейчас вполне могла бы там оказаться — от негодования. Дарси со Сторми переглядываются, но вопросов не задают.       — Потомки Древних Ведьм, — веселье пробивается сквозь толстый слой тоски, — которые подчиняются мне, Валтору. Вот умора.        Айси непонимающе хмурится, Дарси пожимает плечами. Сторми жует жвачку. Валтор успокаивается быстро, хотя смешки все еще издает:        — Жалкое зрелище, — комментирует он, скучающе развалившись на кресле во временном убежище, — наблюдать как быстро произошла деградация ведьм под руководством Гриффин. Чему вас учили… Сколько лет, кстати? Три года? Четыре?        В ушах все еще звенят крики, постепенно переходящие в судорожные хрипы. Стоит закрыть глаза всплывают изломанные фигуры, агональные конвульсии стариков и детей, попавших под удар — погибавших бесцельно, как сопутствующий урон при достижении цели. Беладонна, Валтора всегда коробило, ухмылялась, глядя на жертв, и приказывала поторапливаться — зачем? Куда? Они шли степенно, королевской поступью, небрежно расчищая путь от мертвых тел. Кровью пропиталась земля, воздух и даже серые облака казалось пахли ржавчиной.        Тогда — много раньше — было страшно, страшно слышать хруст костей, протяжные стоны и быстро прерывающиеся вопли, треск ломающихся под натиском армии зданий; Беладонна, Тхарма и Лилис стояли на обломках разрушенных городов, стран, континентов и опьяненные властью смеялись; Валтор отворачивался, но куда ни глянь — всюду распростерлась тьма. Как апофеоз безумия, целая планета покрылась льдом и мраком с его помощью. Вначале страшно. А потом отключаешься, потому что ни одно страдание не длится в своем первозданном виде долго — нейроны устают и не выдерживают.        Валтор этой участи не выбирал, но и прекратить кошмар — выше собственных возможностей, выше хваленой силы воли. Не было никакого сознательного выбора — только четкий приказ, облеченный в лаконичную форму. Со временем все истлевает, меняется, мутирует и имеет возможность эволюционировать. Кроме приказа, который обжигает внутренности куда болезненнее жарких ударов Марион, стоит только подумать остановиться. *       Гриффин изменилась: раньше — менее выраженные скулы, горящие глаза, буйство магии, сейчас — тонкий скелет, обтянутый кожей, серые склеры, взгляд исподлобья. Раньше — жестоко и быстро отвоевывали клочок земли за клочком, охотились за трофеями, сейчас — урон только в пределах допустимого. Боится не сдержаться? Или боится перестать быть своей среди чужих?        — Гриффин, — издевательски тянет Валтор. — От темной магии не отмоешься, она тянется за тобой тонким шлейфом, забытой мелодией, déjà vu. Неужели ты веришь, что Фарагонда и Кодаторта хотя бы на мгновение забудут о том, с кем ты была изначально? Кому подчинялась? Они тебя никогда не примут. Никогда не поймут. Никогда…        Удар слабоват — сдерживается. Наверное, после победы, с трудом вырванной из закрытой пасти Даркара, для темных наступили темные времена. Валтор сплевывает кровь вместе с зубом: корень остался в десне и ощущается небольшой скол чужеродно. Точно также ощущается невыплеснутая мощь Гриффин — раздражает и разочаровывает. Вот уж от кого не ожидал политической проституции.        Раньше — сражались спина к спине, сейчас — смотрит, как на бешеную собаку. С опаской и изрядной долей жалости, когда, вроде, понимаешь, что псина не виновата, но и укус получить нежелательно. Валтор, не сомневайся, Гриффин, Валтор набросится.        Что примечательно — больше, дольше не сопротивляется; из темницы не пытается сбежать, не плюется проклятиями, и Валтор не может не завидовать: он знает и она знает, когда-нибудь обязательно вызволят. Из его клетки выхода нет: только коридоры, тянущиеся бесконечно.        — Валтор, — тихо зовет Гриффин. — Мне жаль.        В первые две секунды — желание растереть ее в пыль застилает глаза, но отвечает он все равно не так как хочет:        — Да, дрянь, тебе должно быть! И тебе будет!        Столкновение с Блум выводит на новый виток кошмара — Валтора бросает в жар, в холод, в депрессию, в ярость — он раненым зверем мечется по узкой дорожке адекватности, рискуя сорваться в пропасть. Ему хочется сдаться. Нет, ему нужно сдаться — ему нужна помощь. Но приказ ярмом давит на шею, приказ заставляет раз за разом оставлять после себя смрад и тление.        — Мне не нужны лишние боль и разрушения, — единственное, что получается сказать от себя.        Блум неубежденно фыркает, скрестив руки:        — Это может означать буквально, что угодно.        Валтор кивает: так и есть. Сказать правду он не может, но и ложь вызывает приступы мигрени.        — Я просто хочу получить свое.        Свободу. Покой. Вернуться к изначальному — к огню.        Блум не понимает. Валтор не чувствует по этому поводу ничего. Хотелось бы, конечно, с пафосом прорычать ей сказку о потерянной искре Дракона, из которой Лилис шалости ради слепила ребенка. Ребенок был добросердечным, искренним и чистым, как и полагалось порождению света. И тогда Беладонна с Тхармой решили сделать его орудием — призвали низшего демона: сшили с его телом и душой — назвали Валтором. Даркар, глядя на это месиво, медленно и довольно хлопал в ладони.        А после этого началось воспитание.        — Я все равно не понимаю, что тебе нужно, — она смущенно качает головой, чувствуя внутреннюю боль и усталость Валтора. — Ты же не хочешь ничего из этого. Не хочешь же?        Валтор пожимает плечами — этого хотел Даркар. Этому подчиняется демон. С этим вынужден мириться он.        — Почему ты не нападаешь? — интересуется Блум.        Валтор искра. Блум — хранительница. Очевидно, у них разные возможности, пусть в силу опыта Валтор ударяет жестче. В конце концов, было бы совсем уж неприлично не научись он за столько лет драться. Пусть драться и не хочется. Если бы Блум спросила чего он хочет, если бы Валтор мог ответить честно.        Но Блум не спрашивает. А Валтор не может… Покориться.