Снег из перьев

      В Сефере жарко. Зимой это, конечно, ощущается не настолько невыносимо, но сейчас невозможно вздохнуть, не опалив лёгкие жаром, пришедшим с пустыни.       Адиль задумчив. Думает он обо всём подряд, но в первую очередь о том, что его отпустили, как и других безвинных пленников, и даже пытать не стали. В персональную удачливость, как и везучесть кого-то из других освобождённых, он не верит, потому что исключениями из правил даже не пахло до того момента, пока он не познакомился с дочерью вождя. С дочерью того человека, который безо всяких угрызений совести устраивает тиранию и власть в своих руках держит настолько крепко, что никакими зубами её не вырвать.       Она же иная. Адиль уверен: это Ясмин спасла его от незавидной участи. Кто ещё мог позаботиться о бедуине, судьба которого безразлична слишком многим? Кто мог полезть в самое пекло, лишь бы не пострадали непричастные люди? Всё она, Ясмин. И Адиль не знает, почему так, хотя догадаться об этом нетрудно. Проблема в том, что он сам считает, будто догадываться не стоит, а иначе станет худо. Хуже, чем если бы его всё-таки пытали.       Солнце печёт, выжигает нещадно глаза, и Адиль думает о снеге. Каково это — когда всё вокруг укутано сияющим белым покрывалом, а воздух обжигает лёгкие не жаркой духотой, а морозом? Каково это — ловить маленькие звёздочки руками и рассматривать каждую из них, как самый драгоценный камень, пока они не успели растаять? Он не знает, но хотел бы узнать. Хотя вряд ли такое когда-нибудь случится.       Адиль смотрит на заброшенные красильни. Тут давно не пахнет отвратительно кожей, а с крыши удобно оглядывать окрестности. Правда, за спиной не видно, что творится, но разве это так уж необходимо? Никому и в голову не придёт явиться сюда и потревожить его раздумья.       А Ясмин пришла и потревожила. Созналась, пусть и не сразу, что да, она повлияла на отца — а Адиль и не сомневался в этом. Некому больше. Не ради него — ради справедливости. И Адиль благодарен, и благодарность эту хочется выразить как-то иначе, чем ограничиться словами, сделать больше, чем твердит вежливость. Настойчивая мысль царапает сознание, и он говорит, снова несёт околесицу, чтобы заинтересовать, чтобы привлечь.       «Снег» из перьев кружится над их головами, увлекает в сказочный хоровод, заслоняет от внешнего мира — жестокого и отнюдь не справедливого — и создаёт кокон, безопасную оболочку, где можно делать что захочется и за это ничего не будет. Но так только кажется, потому что если Адиль поддастся желаниям, то навредит. И себе, и ей в первую очередь: поставит в неловкое положение, заставит делать тяжёлый выбор, и наверняка ещё много чего сделает, о чём подумать не успел.       Но сухой марокканский воздух наполняется свежестью, когда она близко. Её случайные касания вызывают привыкание, и Адиль ищет их сам: аккуратно, ненавязчиво, точно боясь спугнуть. И так оно и есть, только вот ему невдомёк, что для Ясмин он приятен донельзя, пуще, чем пристало другу, пусть и такому хорошему.       Что глаза в пол она опускает, потому что боится: прочитает в них бедуин то, чего ему знать не нужно. Сочтёт легкомысленной девицей, разменивающей мужчин как перчатки — жених-то у неё наверняка не абы какая декоративная статуэточка. Мустафа, хоть и добряк, да с Ясмин помолвлен, и каждый понимает, что заглядываться на неё бесполезно. А то, хотят ли они оба того или нет, никого не волнует.       Но Адиль заверяет, говорит с уверенностью: если свадьбы не хочешь, значит, не будет её. И Ясмин пугается, не натворил бы он чего, но он и не собирается. Разве что совсем чуть-чуть: привычка лезть в неприятности неизменна в его крови. Знать ей об этом совсем не обязательно, пускай верит в лучшее. И Адиль будет верить вместе с ней.       Встреча с ним значит для Ясмин свободу. Свободу от бесконечного надзора отца, от предрассудков, от свалившейся на голову ответственности и от многого другого. Адиль кажется чистым воздухом, глотком прохладной воды посреди пустыни. Он освежает голову, очищает от ненужных мыслей, и вместе с тем туманит её похлеще любого миража. Оазис ли или ловушка для усталого путника?       И каждое мгновение своей мнимой свободы она старается провести с ним, лишь бы сделать её настоящей. Ведь нет в этом мире никого свободнее бедуинов. А Адиль среди всех остальных ей кажется особенным. Возможно, потому, что его свобода для Ясмин ближе по духу?..       Ей любопытно. Не зря Адиль называет Ясмин слонёнком: что у них носы длинные, что у неё. Не преминёт засунуть его куда следует и не следует, хотя, конечно, второй случай по частоте превосходит первый в разы. Но с ним её тянет на только на приключения, а, скорее, узнать о нём побольше, о его жизни, о том, чем живёт и про что мечтает. Возможно, ответы на эти вопросы ей не понравятся. Возможно — кто знает? — понравятся даже слишком. И у Ясмин такое чувство, будто второй вариант звучит оправданнее, и, вероятнее всего, так и будет.       И отчего-то хочется петь — прямо здесь, на крыше. Услышат ли птицы, случайно забредшие сюда люди — всё неважно, потому что он услышит. Невольно в голове вновь та песня, которую пели на улице. Ясмин улыбается воспоминаниям и едва не напевает вслух — всё же это было бы странно и не к месту, только вот что, если строки сами готовы слететь с языка? — но думать ни о чём другом не может. Как и Адиль.       Когда она уходит, Адиль остаётся один. Не прекращает себя спрашивать: «Ну и зачем это, зачем?». Ответ, правда, и так знает прекрасно, но признаваться даже себе не хочет. Не озвучит он его ни за что в жизни — упрямиться будет что тот верблюд, решивший перед хозяином повыкрутасничать.       А восточные сказки ведь так и начинаются. С непокорных, упрямых характеров, закалённых временем, с дивной красоты и ангельских глаз, таящих в себе песчаную бурю, не меньше. С верблюдов и крыш, мясных лавок и магазинов специй, робких касаний и песен о любви. С караванов, пустынь, оазисов, перепалок между соседями, платьев, танцев, тюрбанов. Другое дело, что закончиться они могут совсем уж по-разному. И если уж они всё-таки в сказке, то Адиль бы хотел, чтобы она закончилась нескоро. Потому что разойдись они сейчас насовсем — сказка завершилась бы, едва успев начаться. Но оба они надеялись на то, что ещё встретятся, а значит, всё ещё впереди, и нет необходимости об этом беспокоиться.       Потому что в восточных сказках чудеса случаются гораздо чаще обычного.