закрой за мной дверь, я ухожу

они говорят, им нельзя рисковать потому что у них есть дом в доме горит свет

йеджи говорит, что окна в москве живые, что они смотрят, будто люди, на прохожих, а может даже улыбаются, просто мы не видим. рюджин сухо кивает, смотря на разбросанные на стенах домов огоньки, но не видит ничего. это же просто окно. кусок стекла. в комнате горит лампа, вот оно и светится. оно не живое. оно не может улыбаться. у рюджин, кажется, совсем нет воображения. для нее мир — сплошное серое полотно, бесконечный дождь и постоянное одиночество. рюджин думает, так правильно. так должно быть. любоваться светящимся стеклом — глупо. думать, что оно живое — и того хуже. а вот йеджи так не считает. может, окно и не живое, да кому какое дело. главное, что сам дышишь, главное, что сам живой.

☆

йеджи говорит. много и часто не по делу, но это ее ничуть не волнует. об учебе говорит, о том, как плакала над первой двойкой, и о том, как мама испекла печенье и сказала, что все хорошо. о том, как купила новое пальто и так глупо порвала его, зацепившись о ручку двери, пока сломя голову бежала, пытаясь от дождя его же и спасти. обидно ужасно, но, наверное, все же смешно. йеджи хочет, чтобы их с рюджин разговоры были хотя бы чуть-чуть меньше похожи на фотосинтез, когда вторая все время молчит. и как она только не задохнулась еще от такого количества углекислого газа? а рюджин как будто и хорошо с газом в легких. продолжает молчать и совсем не кашляет.

☆

— свет горит! — радостно заявляет йеджи, высмотрев наконец из десятков светящихся точек свою, — значит, мама уже дома! — мама дома… — задумчиво повторяет рюджин, усиленно вглядываясь туда, куда указывает старшая, — ну, я пойду тогда? — уже? — грустно спрашивает йеджи, хотя и так ни на что не надеялась, — и сегодня не зайдешь? рюджин лишь виновато пожимает плечами, плотнее стараясь укутаться в старую кофту на молнии.

☆

иногда йеджи кажется, что рюджин существует только для нее или не существует вовсе. она следует за ней еле заметной тенью на мокром после дождя асфальте и исчезает, стоит подойти к двери подъезда. слушает ее глупые истории так, будто правда интересно, но никогда не отвечает. и сама ничего не рассказывает. «странная» — такое заключение йеджи сделала давно, еще тогда, когда после очередной прогулки дождь начался такой, что хван не сомневалась — всю москву затопит. она тогда рюджин предложила в подъезд спрятаться, а младшая наотрез отказалась, но ведь не в этом странность. через час, если не больше, йеджи выглянула в окно, никак не ожидая увидеть у подъезда тоненькую фигурку, все так же стоящую под дождем. действительно странная.

☆

сегодня йеджи наконец-то затаскивает рюджин к себе. не силой конечно, но шин, кажется, против. — чай будешь? — ищет что-то усердно в маленьком шкафчике над плитой, — есть черный, с малиной, зеленый… о! и еще эрл грей. не то, чтобы рюджин поняла хоть что-то, помимо слова «чай», и потому называет то, что больше всего запомнилось. — как прошел твой день? — йеджи перемешивает сахар, звеня маленькой ложечкой по стенкам кружки. — как обычно, — хрипло отвечает шин, рассматривая чаинки, плавающие в темной жидкости. хотелось бы знать, что означает это загадочное «как обычно», или хотя бы «нормально» или «как и всегда», но этой информации из рюджин вытянуть еще не удалось. и вряд ли когда-нибудь удастся.

☆

рюджин не приходит. не встречает больше у школьных ворот и до подъезда не провожает. некому больше слушать глупые истории и задыхаться в облаках углекислого газа. возможно, она просто наконец перешла свою улицу. бесконечно тянущуюся и едва освещаемую старым фонарем. с вечными дождями и такую, что холод от бетонных стен пробирает до костей. дошла до конца. йеджи все так же сидит за кухонным столом каждый вечер. сердце трепещет совсем не от радости, а руки дрожат. и лишь за окном изредка слышен чей-то тихий смех.