Какая зависимость следующая?

      Темнота поглощала все звуки и людей вокруг. Пусть и буквально за поворотом, у входа в бар столпилась кучка мужиков, громко смеясь и обсуждая вышедшую девушку, а у другого дерева пошло целовалась парочка, не скрывая стонов, все равно ощущение того, что он здесь один — не сходило.       Так и было. Здесь только он. У этого дерева, с этой чертовой сигаретой, зажатой в зубах. Кэйя жмурится, не позволяя эмоциям выйти слезами. Алкоголь впервые не спасал. О, нет, он никогда не был исцелением для его зараженной тоской жизнью, но в этот раз вино не стало даже привычным обезболивающим. Может, было бы лучше, закинься он парой бутылок дома, с погашенным светом и заброшенной уже как пару месяцев книгой на коленях. Возможно, даже не один.       Алкоголь. Женщины. Бесконечная работа. Это все вело в такую большую пропасть, о которой он даже не догадывался, когда погружался в подобный образ жизни. Лишь поначалу разгульные вечера были весельем и даже подобием счастья со стороны. Жаль лишь к этому возрасту пришло осознание пути саморазрушения.       А от Дилюка он чего ждал, когда приперся в его бар и снова просил поговорить? Что над ним сжалятся? Увидят «как плохо бедненькому братику» и посочувствуют, поговорят и снова станут тем единственным близким человеком в его жизни? Было смешно с самого себя.       Кэйа ненавидел каждую пьяную слабость, когда буквально приползал к Рагнвиндру. Гордый, насмешливый и равнодушный днем — он становился буквально размазней ночью, когда ноги приводили к этим дверям.       — Господин Альберих? — низкий и такой родной голос звучит, — Кэйа. Совсем хреново? — Мужчина выходит из под фонаря и теперь Кэйю не слепит этот теплый, раздражающий свет, когда он смотрит в его сторону. В мраке он может видеть черты Дилюка, и ему неважно, почему тот вдруг вышел к нему. Капитану в целом плевать на любые причины и поводы, если они позволяют увидеть лицо брата не в очередной гримасе отвращения.       Альберих кивает на чужой вопрос пару раз, смотрит пьяно и глупо, и, забрав сигарету изо рта, кивает на нее, — Спичек не найдется?       — Алкоголь, теперь сигареты, какая зависимость следующая? Я устал видеть, как ты загоняешь себя в могилу, — Дилюк ворчит, но все равно протягивает коробок, сразу наблюдая за тлеющей бумагой, — О чем ты хотел поговорить?       Ты. Ты очередная зависимость. Только этого никогда капитан не произнесет, лишь проглотит ком вставший в горле. Кэйа кивает благодарно за спички и сразу затягивается. Горечь наполняет лёгкие, обжигает горло, и он чудом не заходится в кашле, выпуская дым с обкусанных губ, — Тебе надо работать. Я уже не так пьян, чтобы досаждать тебе.       — Ты прекратишь строить жертву каждый раз, когда я соглашаюсь на диалог с тобой? Бар не место для наших личных проблем, Кэйа, — Дилюк складывает руки на груди и, пусть лицо его оставалось прежним, Альберих четко читал недовольство во взгляде мужчины.       Он жмет плечами, мол, его все устраивает, но получает на это уже совсем раздраженный вздох. Сдается, — Я уже тысячу раз извинялся, Дилюк. Так что, ничего нового я не скажу. Мне, — Кэйа смеется вдруг, прикрывая глаза и упираясь затылком в ствол дерева, — Даже извиняться так-то не за что. Я, наверное, просто соскучился. Поэтому прихожу и унижаюсь, — улыбка становится горькой и совсем тоскливой, такой, какую никто особо-то и не видел на лице капитана.       — Я тоже, — произносят как-то обреченно, и, эти слова должны были бы обрадовать Кэйю, но он сразу чувствует вину. Словно надавил на что-то больное, вынудил Рагнвиндра это произнести, — Я закрыл бар, так что, — ведет плечом, и в этом жесте Кэйа видит не того уверенного мужчину, что всегда был горд и смотрел свысока. Перед ним был маленький ребенок, тот самый брат, что отговаривал от ныряния в глубокое озеро и выгораживал его перед отцом за съеденные конфеты. Робкого и не разобравшегося в самом себе.       И Кэйа понял. Впервые понял, что Дилюк вовсе не испытывал ненависти все эти годы. И морщился не от отвращения к нему — Кэйе. Рагнвиндр чувствовал вину все это время, он точно так же скучал, просто… Остался ребенком. Как и в детстве, мужчине было просто-напросто тяжело признать собственные ошибки, произнести вслух извинения и теплые слова. Маленький Альберих всегда извинялся первым, а Дилюк лишь общался, делая вид, что и ссоры не было.       Альберих смотрит теперь совсем иначе. Каким глупцом он был, что даже не подумал: это ведь его Дилюк, и он не изменился.       Поддаётся чужим рукам, позволяя увести себя с шумных улиц подальше. Темные переулки, дворы, они пробираются совсем по неосвещённым улицам Мондштадта.       Им обоим хотелось быстрее оказаться в маленькой квартире капитана, без лишних ушей и взглядов. Вот только сейчас, стоя в узком коридоре и неловко разуваясь, они не знали даже с чего начать. О чем и как говорить, если и дышать-то было страшно?       Они боялись разрушить то появившееся понимание между ними, одно неудачное слово, не та интонация или неправильно понятый взгляд и все может снова на долгие года уйти и тишину и молчание. Этого неожиданно не хотелось.       Альберих думает, что вот-вот начнет. Объяснится за все эти годы, раз уж его решили послушать, или для начала хоть позовет на кухню и сделает чай. Он все еще не включил свет, но фонаря в окне было более чем достаточно, чтобы заметить смятение и смущение на лице мужчины. И это странно подбивает вперёд, только вот не к разговору.       Мужчина делает шаг вперед, уверенный такой, а после замирает как напуганный зверь, сразу теряя всю свою решительность. Дилюк смотрит выжидающе и вдруг улыбается. Снисходительно и мягко, без насмешки или чего-то подобного. И это вызывает что-то особенное в Кэйе, странное тепло в груди, которое очень быстро переполняет его самыми нежными эмоциями. Усиленные алкоголем, они и вовсе подбивают прослезиться, но уж это он научился контролировать за свою жизнь.       Он подается вперед, чтобы уткнуться носом в висок мужчины, его волосы: запах, по которому он так скучал, сразу бьет в нос и Кэйа готов дышать им так долго, сколько позволят. Его не отталкивают, а наоборот приобнимают так же несмело. И это заставляет его счастливо улыбнуться: они оба в одних эмоциях, одних мыслях, можно не бояться показать свои чувства, правда ведь?       Отстраняется только для того, чтобы вновь приблизиться. Хочется коснуться чужих губ, но он так и не решается, лишь смотрит на них растерянно, — Можно я поцелую тебя?       Он шепчет, но эти слова столь громкие, что сердца у обоих забились глухо в груди. Дилюк отвечает без слов: глаза прикрывает и ладонями широкими зарывается в пряди мужчины. Волосы Кэйи мягкие, пряди скользят меж пальцев, пока Рагнвиндр не сожмёт их крепко. Его целуют наконец, и эти покусанные, грубые из-за сухой кожи губы кажутся ему самыми лучшими.       На них все еще вкус вина. Его вина, которое он сам наливал ему несколько часов назад.       Дилюк тянется к капитану сейчас не только телом, он льнет всей душой, в этих касаниях показывая всю скопившуюся тоску. Его, как и Кэйю, съедало одиночество, обгладывало до костей, оставляя лишь ноющую боль бессонными ночами. И сейчас это было лекарством от всех ран. Он глотал его жадно, желая исцелиться за раз, а Альберих давал.       Целовал, мешая нетерпеливую грубость губ с ласковыми поглаживаниями плеч. Он массировал чужой загривок, оглаживал красные щеки и позволял себе даже сжимать широкую, крепкую талию мужчины, удивляясь тому, как это тело могло быть раньше таким хрупким и изящным.       Альберих глаза прикрывает, выдыхает, ощущая нарастающее возбуждение. Это было не то, что требовалось сейчас. Он не желал опошлять или портить момент, полный искренних чувств и родного тепла, которого им не хватало. Мужчина отодвигается, чтобы не коснуться ненароком бедрами чужого тела, и старается успокоить сбившееся дыхание.       — Мне не пятнадцать, чтобы я испугался такого, Кэйя, — шепчет хрипло и так же, прерываясь на тяжёлые вдохи, Дилюк. Он сам перехватывает запястье капитана, чтобы отвести в сторону и заставить приблизиться, раскрыться сейчас перед ним. А Альберих выдыхает совсем облегченно, радуясь, что его слабость не высмеяли и не оттолкнули. Льнет ближе, прижимается смело телом и сразу чувствует, как широкие ладони мужчины опускаются на его бедра.       Стискивают крепко, до стона, слетевшего с губ, и это срывает все запреты в голове капитана. Его собственные движения уже не столь нежные, они дерганные и поспешные: расстегнуть рубашку, забраться под нее ладонями сразу, чтобы огладить горячую грудь. Он то надавит на бока, то царапнет кожу у низа живота, чтобы выгнулись навстречу, дали ощутить ответное возбуждение.       Дилюк же не теряет своей мягкости и плавности в движениях, совсем лениво, словно по-кошачьи он подставляется под суетливые чужие касания, сам неспешно расстегивая замок на брюках. Не растягивает ласку, не дразнит долго: он почти сразу запускает руку в белье мужчины, сжимая уже влажный, твердый член в ладони.       Весь огонь капитана потухает в миг, он замирает, так и оставив руки на талии Дилюка. Глаза широко раскрыты от такой смелости мужчины и дыхание замерло. Кэйа, как несколько минут назад, снова может лишь зарыться носом в густые волосы Рагнвиндра и принимать чужую ласку.       Кэйа сдерживает стоны, шипит сквозь сомкнутые зубы, старается быть тихим. Это не было сложным, пока рука мужчины размеренно и спокойно двигалась по члену, сжимая еле ощутимо или и вовсе еле касалось. Это и не было сложно, когда Дилюк, сплюнув на ладонь, лишь подушечками пальцем массировал покрасневшую головку, растирая по ней смазку со слюной. Только это стало невозможным, когда к нему прижались таким же горячим членом.       Он стонет неприлично громко, подаваясь бедрами вперед, потираясь о чужое возбуждение и почти жалобно скулит, когда Дилюк сжимает оба члена в руке. Мужчина даже не собирается ускоряться, несмотря на нетерпеливые толчки Кэйи и его сбитый шепот с просьбами быстрее это все закончить.       Это была простая, заурядная ласка, и в другое время она бы навряд ли принесла столько удовольствия Альбериху. Но это были руки Дилюка: те, что он всегда хотел поцеловать, ощутить на своем теле и сжимать каждый раз, когда захочется.       И сейчас нащупывает его вторую ладонь, чтобы притянуть выше, к своему лицу. Губами прижимается к самой середине, оставляя на коже влагу и запах вина. Не позволяет отстраниться, а Дилюк и не пытается, только поглаживает нежно щеку капитана, пока второй рукой все так же скользит по горячей плоти.       Гладит его по голове, шепчет что-то совсем слащавое, пока Альберих дрожит перед ним. Дилюка и самого пробивало удовольствие, что и с его губ срывались стоны и тонули в шее Кэйи, в очередном поцелуе. Он не оставлял следов, не кусался, хоть этого и хотелось. Держал эту грань нежности, именно ею мучая и доводя до таких молящих всхлипов.       Перебирает пряди пальцами и ловит губы Альбериха в поцелуй, когда ощущает совсем мелкую дрожь в его теле. В губы стонут так благодарно, это звучит словно признание без слов, и Дилюк отвечает тем же. Отстраняется, выдыхает, глаза прикрыв, и лбом упирается в плечо Альбериха.       Он дышит тяжело, пока внизу, с ладони, стекает семя. Он не уверен даже кто из них кончил первым, так что только гладит оба члена, собирая капли спермы и дожимая остатки удовольствия.       Руку вытирает о собственную рубашку, ее же и стаскивает с него Кэйа, чтобы откинуть подальше. Еще один поцелуй, расслабленный и ленивый, на который даже отвечать ненужно — он прерывается быстро.       — Мы ведь все равно поговорим? Ты не уйдешь? — капитан трется носом о шею, жмурится.       — Где у тебя спальня? Мне от тебя удобнее добираться завтра на работу, — он отшучивается неловко, но после смотрит уже куда серьезнее. Кивает уверенно. Не уйдет. Им много чего надо: не только поговорить, но и распутать весь тот клубок эмоций внутри, который каждый из них в страхе не трогал много лет. А это небыстрая работа.