Сильные, надломленные, влюбленные

*** Холодный воздух ударяет в лицо, когда я выскакиваю на балкон в поисках относительной свободы. Относительной, как и вся моя жизнь тут. Как и ЕГО чертова любовь, в которой он клялся мне. И не сдержал эту клятву. Впрочем, как и многие другие. Фирузе в моей голове победно улыбается — и я вновь и вновь прокручиваю в мыслях свои собственные слова «И если проиграю я, я готова выпить этот яд» Вот так ирония… Копала яму ей, а падаю в неё сама. Опираюсь руками на краешек перегородки, которая отделяет меня от десятков километров пустоты и твердой земли внизу. Ощущаю как на плечи наваливается усталость: за спиной — дворец, который принес столько боли, впереди — пропасть. Топкапы опаляет мне спину теплом от факелов на стенах. Их мерный согревающий огонь в какой-то момент кажется обжигающим. Мне бы сгореть в нем, как и все те письма, что так и не отправила Сулейману за последние месяцы. Мне не больно, не страшно. Почему-то единственное, что хочется в эту секунду — смеяться. Пытаюсь сделать вздох, но из горла вырывается только хрип. Судорожно ловлю воздух, втягиваю кислород носом — но лишь еще больше запыхиваюсь. Поселяется отвратительный кислый запах. Наверное, талантливые повара снова решили приготовить какой-то «шедевр» с щавелем. С балкона сверху, как назло, доносится звонкий женский голос: — Повелитель, какое прекрасное зеркало. Он долго молчит. Наверное, смотрит на нее, улыбается, глазами очерчивает лицо. Слышу отзвуки мужского голоса, но ни слова разобрать не могу. Может, оно и к лучшему. «Какая идиллия», — звучит в голове иронично. В этих словах я почему-то слышу интонации Ибрагима. Он точно тешится этой ситуации. Его главный враг повержен и уничтожен. Почти. Мне нужно сделать всего пару глотков той жидкости, что таится в пузырьке в секретном кармашке платья. Достаточно минуты, чтобы достать, выпить — и заснуть навсегда. В мысли врезается отсвет от молнии, слышится громкий раскат грома, а потом на руки, на камни, на землю падают несколько холодных капель. Одна за другой. Плачь. Плачь за меня. Я всматриваюсь в темные разводы и мне кажется, что я вижу ИХ там. Таких родных. Мама, папа, сестренка. Наверное, они ненавидят меня за все то, что я успела сделать за годы жизни в Османской Империи. Но несмотря на все, улыбаются мне. «Настуня, а ну гайда додому. Дощить. Змерзнеш, захворієш», — слышу заботливые нотки своего прошлого. «Йду, мамо, ще 5 хвилин, тільки з дівчатками коси доплету», — кричу в ответ — Иду, мам… — проговариваю уже в голос. Это дает уверенность и силы. Меня там ждут. Одним движением снимаю с головы корону. Изумруды ловят отблески молний. Завораживает. Долго смотрю на кольцо: снимать или не стоит? Символ любви, которой уже нет. Значит и кольцу на моем пальце быть не стоит. Оно оказывается лежать рядом с короной. Без всех этих украшений неожиданно ощущаю себя потерянной. Кажется, именно в них была заключена Хасеки Хюррем Султан. И в улыбке, которая предназначалась молодому падишаху. С легкой щетиной, голубыми глазами, уверенный в себе — он не мог не привлечь ту, что и так была его собственностью. Но та, кого много лет назад он нарек «Смеющейся», влюбилась не в это. Он единственный, кто подарил ей чувство «нужности», чувство «жизни». Он был для нее самой жизнью, смыслом её существования в этом мире. Но была ли та юная девушка и я сегодняшняя для него кем-то особенным? Мне бы так хотелось ответить на это вопрос утвердительно, но я не знаю ответ. Но в прочем сегодня, сейчас это уже неважно. Осознания этого заставляет отчаянно вскинуть лицо вверх, в поиске новой порции холодного воздуха. Натыкаюсь на ЕГО глаза. Смотрит на меня чуть смешливо, словно спрашивая: «Ну что? Что ты будешь теперь делать?», ожидая от меня очередной глупой ревности, криков и мольб. И не будь этого спора, я бы, наверное, так и поступила. За моими плечами были дети, которых надо было защищать, в том числе иногда и от их всемогущего батюшки. Но я проиграла. Недооценила соперницу. Дала слово, которое не имею права нарушить. Дело было не в Фирузе. Она лишь очередное увлечение Султана, которое закончилось бы через год-два. Но в тот момент, предлагая спор, я клялась себе — той Александре, что забрали из родного дома и везли в неизвестность, той, что впервые действительно полюбила и сделала мужчину центром своей Вселенной. Такие клятвы не нарушают. Назад ходу нет. «И если проиграю я, я готова выпить этот яд». Я чуть вскидываю подбородок и, все также смотря ему в глаза, достаю пузырек. Вижу, как в его взгляде непонимание сменяется осознанием. Он подается всем корпусом вперед, словно нас разделяет не один этаж, а всего пару сантиметров. Ты не успеешь Сулейман. Ты проиграл, как и я. В его глазах мелькают непонятные мне чувства, но у меня нет времени их разбирать. У меня нет времени теперь даже, чтобы попрощаться как следует с этой жизнью. Я сама дала ему увидеть себя с ядом и надломленной гордостью. Все происходит молниеносно: я откручиваю одним движением крышку сосуда, шепчу сухими губами ненужное «Люблю», слышу в ответ такое же «Не смей», подношу яд ближе и… неожиданно все обрывается. Афифе-Хатун вырывает пузырек из рук. — Нет, нет… нет, прошу, нет, — шепчу судорожно, падаю на колени и утыкаюсь ладошками в разбитое стекло и лужу на полу. — Госпожа, что это вы задумали?! , — со страхом спрашивает женщина. Опускается также на холодные камни, вцепляется в мои плечи и потряхивает, пытаясь привести меня в реальность. Но мне все равно. Впервые за этот вечер я чувствую облегчение. Слезы вырываются потоком из глаз, а я, как ненормальная, рассматриваю свои руки: все в крови, перемешанные со светло-зеленой, почти прозрачной жидкостью — их вид приносит мне удовольствие. Пусть так, но яд все равно попадет в мое тело. Бросает в жар. От кончиков пальцев разбегаются тысячи мурашек, воздух словно сжимает меня в тиски. Афифе-Хатун кидается к ближайшему графину на столике, возвращается ко мне и выплескивает воду на окровавленные ладошки. Трет, снова плещет и трет. У меня нет сил возразить, сказать, что уже поздно, я, как завороженная, смотрю на красную жидкость, что продолжает сочиться из порезов, и яд, что проникает по ней все ближе к сердцу. — Госпожа, у вас что-нибудь болит? , — отчаянно спрашивает женщина, но я не реагирую. Двери в покои распахиваются, слышится голос Сюмбюль-Аги, который пытается объявить Султана, но все происходит слишком быстро и он проглатывает половину звуков. Сулейман влетает на площадку и спотыкается взглядом об меня и своей кормилицей. — Хюррем, Хюррем, — отчаянно зовет султан, приближаясь. Одним махом поднимает меня, прижимая к себе. Его руки стискивают мои ребра, и в голове мелькает мысль, что после останутся синяки. Он вглядывается в мое лицо, но перед глазами бежит темное марево, которое все больше и больше захватывает сознание. Все вокруг размывается. Тело охватывает такая слабость, что ноги подкашиваются и я повисаю у него на руках. Я чувствую, как меня поднимают на руки, заносят в помещение, кладут на кровать. Слышу ужас в голосе Афифе-Хатун: — Кажется, яд попал в кровь через раны на руках. Сулейман кричит, чтобы срочно позвали лекарей. А потом утыкается мне носом в шею, сдавленно дышит и шепчет «Что же ты наделала, глупенькая». Хочется ответить с обидой в голосе, что это не я глупая, что это он делает неразумные поступки, что это он во всем виноват, что я умру из-за него. Но сил нет… Я умру… Осознание ударяет в голову. Я сейчас умру. Это конец. Что?! Нет!!! Начинаю барахтаться в том мареве, что парализует тело, пытаясь выбраться. Действительно, я глупая. Ты прав, Сулейман. Зачем я это сделала? Здесь, на краю, я вдруг понимаю, что несмотря на все, мне очень хочется жить. Хочется просто прогуливаться в саду, играть с Джахангиром, примирять Селима и Баязеда, гордиться Михримах и Мехметом, ненавидеть Махидевран, гарем и Ибрагима, вышивать, петь колыбельные, смеяться, любить того мужчину, что сейчас держит меня в своих руках. Неужели этого больше не будет? Неужели я сама от этого отказалась? Изо всех сил пытаюсь сделать вздох, пошевелить рукой или ногой, открыть глаза. — Давай же, держись, ты мне нужна, — вторит Сулейман, словно чувствуя ту борьбу, что происходит внутри меня. Где-то там далеко забегают лекари, что-то делают со мной: втирают мази, заливают в горло странную невкусную жидкость, подсовывают под нос резкий запах. Все это бессмысленно…? Единственное, что все еще удерживает эту тьму, не позволяя ей полностью захватить мое сознание, — его руки. Теплые, чуть шершавые, сильные. Эти руки из моего прошлого: они бежали по обнаженному телу, чуть поглаживая его, стискивая в порывах страсти, сразу залечивая ласками невидимые следы. — Простите, Повелитель, но мы ничего больше не можем сделать. Остается лишь ждать, — голос говорит это боязно. Но ожидаемого наказания за эту новость не приходит. «Но как же?! Как же? Я же тут, я жива», — хочу крикнуть. Но… не могу. — Выйдите, — звучит грозный окрик. Почему-то в этой всей какофонии именно ЕГО голос я ловлю. Мне не помнится уже никто такой — он, никто такая — я, ни — что случилось. Единственное, что бьется в сознании, что я должна выжить. А он — мой ключ. *** Минута длится вечность. Это первое, что я осознаю, чуть приспособившись к этому новому непонятному миру. Тут часто приходят незнакомые люди и зовут меня с собой. «Куда?», — спрашиваю я у них. Пожимают плечами и уходят во мрак, не говоря ни слова. Так продолжается едва ли не бесконечность. Иногда я слышу слова извне, они не складываются в предложение, и звучат обрывисто, глухо. «Мама, Хюррем, Хасеки, Госпожа», — это я? Эти голоса тоже зовут, но в другую сторону. Они говорят, что любят, ждут, что я им очень нужна, что без меня им плохо. Но что значат эти фразы? Когда заползает темнота, где-то там, в другой реальности приходит ОН. Держит за руку, целует в лоб, в щеки, подбородок, шею. Он тоже просил вернуться сначала, а теперь молчит или просто шепчет что-то неразборчиво. Он остается на всю ночь, просто лежит и обнимает. Иногда так хочется прогнать его, сказать, чтоб не держал, сказать, что я голубка, птица вольная и хочу улететь, а не сидеть в его клетке. В другие минуты наоборот из последних сил остается только цепляться за него, чтобы не уйти с этими странными тихими людьми из тьмы. Я не знаю, как долго это продолжается. Может, час, может, день, может, год. В какой-то момент, в очередной раз лежа в его объятиях, я чувствую влагу на щеках — чья она: моя или его? Я не знаю. Но это отрезвляет. Он что-то говорит, но мне не до того. Изнутри вдруг рвется такая сила, что готова либо уничтожить меня, либо заставить взлететь. Рядом вдруг оказываются все те, кто так долго звали — каждый в свою сторону. Смотрят на меня и одними губами говорят «Выбирай». И я делаю шаг в сторону того неизвестного, кто сжимал мое тело всю эту бесконечность. Делаю вздох и — начинаю ощущать. Становится просто нестерпимо больно: слишком много звуков, запахов, света, слишком болит все тело. Каждая частичка соткана из боли. Во рту — жжет пустыня. — Воды, — тихо, но даже это героизм. Судорожно пытаюсь открыть глаза. Свет режет. — Хюррем, — чувствую, как дрожит его голос. «Сулейман», — всплывает имя в голове. Ко рту подносят что-то холодное и мокрое, кажется, ткань. Пальцы султана с влажным платком пробегают по губам, оставляя маленькие водяные капли. — Прости, больше пока нельзя. Сейчас придет врач и… Он не договаривает, останавливается, как только видит мои глаза. К этому моменту мне удается уже повернуть голову и теперь неуверенно рассматривать этого мужчину. И я вспоминаю все… — Я не хотела, не хотела, слышишь, — плачу, срываюсь, руками пытаюсь нащупать его кисти. Уцепиться и не отпускать больше никогда. Удается — обхватываю его огромную ладонь, как можно сильнее. Ну и пусть, что больно. Зато теперь нестрашно. Сулейман лишь отвечает, стискивая мои пальцы в своих. — Я знаю, знаю, — он просто прислоняется к моему лбу и смотрит. Вглядывается в глаза так, словно хочет впитать каждую миллисекунду. Продолжает: — Ты жива, моя Хюррем, жива. Это самое главное. Прости, прости меня Мольба, отчаяние и надежда. Он сейчас отзеркаливает все мои чувства. Вбегают лекари. «И когда Сулейман только успел их позвать?». Суетятся вокруг, просят то дотронуться пальцем до кончика носа, то согнуть ногу в колене, то глубоко подышать. С трудом, но таки выполняю все их указания. Потом вливают в рот несколько ужасных на вкус жидкостей и так же суетливо исчезают, оставляя наедине с султаном. Не знаю, что сказать. Тишина не коробит. В этот раз она теплая, мирная. Да и кажется все, что можно мы уже и сказали, и показали друг друг. Вдруг наваливается такая усталость, что глаза слипаются. Крепко изо всех сил сжимаю его руку, которую не решалась отпустить даже во время всех лекарских процедур. Сулейман успокаивающе поглаживает подушечкой большого пальца мою кожу, прикасается легким, едва ощутимым поцелуем к уголку губ и тихо говорит: — Засыпай, моя любовь. Теперь все будет хорошо. И в это верится. Одними глазами улыбаюсь и отвечаю: — Я тоже, — ну и что что это ответ на совершенно другую фразу. Кажется, ту, что он неоднократно говорил, когда я была в той далекой реальности: — я тоже…