Вересковая пустошь

      Очень ранний, даже для меня, завтрак прерывается каким-то шумом у парадного входа. Потом я понимаю, что стучат.       Стук в двери особняка напрягает, что странно, в первую очередь мою кошку. Барса шипит в первый раз ещё на кухне и страшно выгибает спину. От неожиданности я рассыпаю соль. Она, перебегает мне дорогу раз за разом, пока я, любопытствуя, кого же ко мне принесло в такую рань, иду открывать.       Наверное, ещё тогда стоило осознать, что это была плохая идея. Потому что на пороге обнаружился… — Вот так сюрпри-из, — знакомо скалится он. — Не постарел ни на день, — возвращаю шутку, опираясь плечом на дверной косяк. …Старый знакомый. Сатана. — Ой, да ладно тебе, так уж и не постарел, — смеётся он и, как-то совсем по-другому, спрашивает, — Не рада? «Нет! Наоборот! Поверь, я ждала, я каждый день, думала, что ты вернулся, едва увидев позади себя любую тень…»       Ложь говорится так легко, что даже я сама не отличила бы её от правды. — Да в общем-то не особо. Но… — Всегда есть но, — я вижу, что он не верит. В общем-то это логично, — Нет, я не за игрой. Не в этот раз.       Я просто отступаю вглубь дома и делаю приглашающий жест рукой. Боковым зрением ловлю галлюцинацию жеста «рукалицо» Барсы, но когда я полностью поворачиваю голову к ней, она просто безобидно умывается.       Когда морская соль высыхает, то на солнце она немилосердно печёт мелкие ранки. Маленькая ложь печёт где-то под рёбрами примерно так же. — Как добрался? — слетает с языка, когда я гостеприимно распахиваю дверь в комнату, которую мой дорогой друг занимал в свой прошлый приезд. — Адским телепортом, — отшучиваясь, поясняет он, — Представляешь, совсем отвык ездить верхом. Так что меня побили, покусали, я стёр себе ноги, и все эти жертвы — только для того, чтобы с тобой встретиться.       Веселье в голосе отчего-то раздражает. — Поверю на слово. Обустраивайся, а у меня ещё завтрак пока не готов. Найдёшь по запаху еды.       И сбегаю. Да, знаю, это некрасиво, но та мысль, что паэлья, которая только-только начала у меня получаться, могла пригореть… Это приводило меня в священный ужас.       Пока я убирала соль и доводила завтрак до готовности, я словно бы отключилась от реальности. Только механические движения, пустой взгляд… Нет, следовало лечь и попробовать уснуть. На меня вдруг навалилась жуткая, смертельная усталость. — Я думаю, ты извинишь меня за моё отсутствие, — прокашлявшись, сообщила я, когда мы столкнулись в дверях кухни, — Паэлья на плите, тёплая. Оставь мне половину, мне надо немного отдохнуть.       Кажется мне почудилось, но в глазах напротив было беспокойство. Хотя я, поймавшая галлюцинацию от своей кошки, ни в чём не была уверена. От невыносимой боли под рёбрами и в висках хотелось просто застрелиться и не мучиться. Слава всем богам — в спальне было обезболивающее.       Я наскоро проглотила две таблетки, осторожно заворачиваясь в мягкий плед. Барса умела убавлять мою боль и теперь, будто почуяв её, прибежала ко мне, ласкаясь, легла под боком, замурлыкала. — Вот что ещё для счастья надо? «Чтобы сатана был рядом.» — устало отшучивается моё сознание.       Снится мне моя вересковая пустошь, но просыпаюсь я ещё более измотанной, чем была.

***

      Сладкий винный виноград… Он рос, уцепившись за белёную стену дома, за кованую решётку, окружавшую тот тенистый участок моих территорий. Он полз по беседке, переплетясь там с цветами.       Да, в этой беседке я увидела наконец когда-то, что он подарил мне редчайшей красоты александрит.       Я, почти не напрягаясь даже, срываю созревшую гроздь, осторожно забрасывая себе в рот по виноградинке. Маленькие круглые ягодки с нежной синей мякотью и бордовым соком приятно успокаивают зудящее горло. Утром я кашляла кровью. Неужто я всё же подхватила туберкулёз? Но почему он так быстро развился?       Напротив меня он пьёт, бокал за бокалом, красное вино. Терпкое, хороший вкус. — Печень посадишь, если будешь так много пить, — голос охрип, в моих зрачках на глубине чёрной кипящей пропасти тоска и бешенство, поэтому мне жизненно необходимо взбесить и его, увидеть в ледяных глазах напротив хоть отблеск чувств.       Воистину — любовь страшнее, чем война, она разит верней, чем сталь. — Я бессмертное мифическое существо. И ты считаешь, что от вина, пусть и превосходного, у меня расстроится печень? — он смеётся, он научился смеяться в тот раз, только глаза его по-прежнему пусты.       Я знаю, и он знает, что он не признается мне, в том, что его влечёт ко мне неудержимо. И я никогда не признаюсь ему в том же. После нескольких долгих лет разлуки это невыносимо — признаться себе, что я так нуждаюсь в том, кого отпустила.       Но, к счастью сегодня это не нужно. Сегодня я — королева бала. Хоть ему и суждено закончиться уже очень скоро. — Вереском пахнет, слышишь? — вдруг тревожно оборачивается он. Вот они, первые эмоции, но теперь и они не радуют меня.       Словно поперхнувшись, я сотрясаюсь в приступе ужасного кашля, почти сгибаясь пополам. На глазах выступают слёзы, что-то в горле не даёт вздохнуть, застревая в трахее.       Отчётливо слышен страх в его голосе, неожиданно приятно, даже почти на смертном одре, слышать своё имя из его уст. И когда наконец на стол падает окровавленный стебель с множеством маленьких цветов я узнаю его.       Вереск. Исполнение желаний. В моих глазах слёзы, выступившие от ужасного удушья, сменяются слезами ужаса. — Я… — голос почти пропал, — Я думала, что это… миф… — А я по-твоему, кто? — впервые начиная жестикулировать, вопрошает мой дорогой друг, — Как видишь, эта ерунда вполне реальна. И, как некоторые утверждают, вполне излечима.       Прилив сил внезапно помогает ухмыльнуться. Видимо, идёт выброс адреналина, я совсем не чувствую боли, но рукав платья начинает пропитываться кровью. Видимо вереск уже прорастает, ему нужно около часа, чтобы совсем превратить меня в оригинального вида клумбу. Да и то, этот час у меня есть только из-за сатаны рядом. — Придётся мне тебя помучить… — задумчиво произношу я, — Быструю скачку до моего любимого обрыва, я надеюсь, ты всё же перенести в состоянии.       Он кивает. Лошадей мы не седлаем.

***

      Отчаяньем приговорённого, страстью помилованного, кротостью казнённого в своих собственных снах три тысячи раз существа мы упиваемся, пока ветер раздувает конские гривы, пока пурпутрые цветы увивают мою голову живым венком и ложатся перед нами душистым ковром.       Когда сил стоять и даже сидеть, оперевшись на бережно подставленное плечо, у меня не остаётся, я практически падаю. И голова моя, как и в прошлый раз, покоится у него на коленях. Забавно. Тогда он пел мне колыбельную, теперь плетёт заклинания.       И быть мне духом вересковой пустоши, уйти со спокойным сердцем, когда уже лёгкое летнее платье, пропитавшееся кровью и изорванное вереском, только всегда есть одно но: — Может быть, хоть напоследок скажешь, к кому ты испытываешь такие сильные чувства? — Не-а, — минутку раздумав, отвечаю я, — Нет на этом свете такого человека. И нет такого на земле места, что вернуло б мне печаль и радость, кроме того, где я умираю.       Он понимающе кивает, помня о моей давней мечте, вплетает в рассыпавшиеся волосы аметистовую диадему.       Безмятежные глаза, нацеленные в эфир, закрываются, и с последним биением сердца, из которого теперь тоже прорастает воспетый ещё Стивенсоном чудесный медоносный цветок, я отпускаю — уже навсегда — и жизнь, и любимых мною живых существ, о которых теперь некому будет заботиться…       Последний подарок сатаны обретает свою силу, когда взметнувшаяся из тела душа не улетает к небесам, а остаётся, упав на вереск, и обретает почти что телесную форму.       Я слышу сотни и тысячи голосов цветов, каждый из них понимаю и отличаю и чувствую, что наконец-то я свободна. — Спасибо, добрый друг, — я вскидываю руку в знак признательности. Он кивает мне, всё ещё держа отяжелевшую после смерти голову на своих коленях. — Ты ведь знала, да? — Разумеется, — пожимаю я плечами, — Это всё было одной огромной ошибкой. Но ошибкой ещё большей было бы признаться и остаться снова одной. Ты ведь не смог бы быть рядом, даже если бы очень захотел. Так что, прости, милый друг, и позаботься о моих зверях, если можешь.