Только знал бы ты, что я любил тебя, как могут любить малолетки таблетки

Какая ночь! Все звёзды до единой Тепло и кротко в душу смотрят вновь, И в воздухе за песнью соловьиной Разносится тревога и любовь.

На часах 3:03,¹ а в голове его, как в душе и сердце, творится полный бардак. Раньше он был ответственным, рассудительным и спокойным молодым человек, выбирающим образование и самого себя, сейчас же –теряется, заблуждается, но пытается отыскать своё внутреннее «я», лишь бы только не погрязнуть в пучине тёплых и неправильных чувств к Филиппу Черных; лишь бы только не видеть эти голубые, напоминающие океан в бурю, в штиль, да в любую, чёртову погоду, глаза напротив, просто рядом или в толпе; лишь бы только не сойти с ума. Лишь бы только, лишь бы только, лишь бы только – что? Напрасны, пусты переживания, ведь давно исполнен каждый шаг, который делать он не желал, потому что боялся быть посмешищем, обузой, пустышкой в собственных глазах. Мысли разносятся, будто бы по всему телу, и пробивают череп, ведь изорванного на куски сердца им мало. Им не хватает и того, что теперь из его рта не вылетает ни единая колкость в адрес геймеров-недоучек, что его руки не находят себе места и неконтролируемо трясутся, потеют при контакте с блондином, что он «скатился» в области многих предметов, даже географии. Они, бешеные и неиссякаемые, беспорядочно мчащиеся в голове, и, переходящие в область всего тело. Они–мысли, требующие Фила где-то рядом, желательно под боком, желательно в обнимку, дышащего в шею, и, прижимающего с такой силой, что начали бы рёбра трещать, и невозможно было бы сделать и вдоха.

Кому-нибудь не спится В прекрасном далеке На крытом черепицей Старинном чердаке.

В одном из многоэтажных домов Питера, в одном из десятков окон на пятом этаже этого дома горит свет. Там, в этой самой квартирке, своё заветное письмо-признание пишет Илья Муромов, и он всё ещё верит, что судьба к нему благосклонна, что не пусты его терзания и правдив гороскоп, суливший 100% удачу. Он надеется и верит, ведь это единственные качества, сохранившиеся с детства, которые не смог разбить современный мир и правда о дедушке морозе. Верит ещё потому, что мать так учила, а отец не давал усомниться в её учениях. Воспоминания об этом прорисовывают на лице лёгкую ухмылку и пробивают до дрожи: – Где же теперь ваши нравоучения и где теперь я? – выдыхает он легко и, откинув черную ручку в сторону, непроизвольно тянется к ящику, где хранятся две последних сигареты Chapman Red с вишневым вкусом, одна из которых перевернута. Открытое настежь окно, как портал, выход–манит выйти в него, но принимает лишь дым. Сминая небольшое, тонкое, неживое тельце между пальцев, раскручивая его, перебирая, сминая губами и втягивая, он забывает обо всём и на всё забивает. Почти на всё. Пока лёгкие заполняются никотином, а сердце циркулирует кровь, он думает, мечтает, забывается в тех полях ржи–в его волосах; в тепле, лёгкости и сладости–в его запахе; в сильных руках, которые усыпаны рубцами; в голубых глазах, где пляшут огни. Он, Муромов Илья Михайлович, тонет в полнейшем придурке–в Черных Филиппе Сергеевиче. Вся проблема заключается в том, что ему это не нравится, он против. Против зависимостей, но всё равно хранит в ноутбуке папку с фотографиями блондина, проверяет его online и пишет письмо, хотя мог отправить смс. Но ему нравится думать и писать о нём, представлять его и моменты с ним. Ему нравится любить его, пускай он этого не принимает, противореча самому себе. Около 7:20 утра он будет сидеть на кухне с матерью, которая стала изрядно холодна со своим чадом. –Не оправдал ожиданий? – однажды, тихо прошептав, спросил он у неё. В ответ раздался лишь громкий шлепок. Это была её нежная, мягкая ручонка, так походившая на лепестки розы, но по силе напоминающая реактивную систему залпового огня «Смерч» –её тоже можно было считать самым страшным оружием в их семье после ухода отца. –Их на тебя и не было. –ответила тогда она, разбив разбитое и без того. А он поднялся и ушёл, не зная, как она о словах сожалела потом. В 7:30 он покинет квартиру с мыслями о том дне и о письме в кармане рюкзака, а она останется одна. Звучит как приговор, но это лишь судьба.

Ты — вечности заложник У времени в плену.

Около 19:19² того же дня Черных будет держать в руках конверт, кем-то подкинутый в его рюкзак, и покусывать алые губы, пока Мещеряков старательно будет пытаться вернуть друга в игру. Абстрагируясь от мира сего и Энвелла, он рухнет на незаправленную кровать и пробежится десятки раз по незамысловатым строкам, а подпись сотни раз обведет в подобие сердечка, как ума лишенный от любви человек:

«Знаешь, придурочный, я даже не думаю, что пишу, потому что пишет моё сердце. В который раз задумываюсь, есть ли в этом мире справедливость, иначе как объяснить то, что я влюблён в тебя, такого-сякого разгильдяя? но смотря в твои глаза, понимаю, что готов бороться даже за то, чего нет. Но мои чувства к тебе вполне реальны. Поверь мне, ведь я явно ощущаю каждодневную боль и радость при встрече с тобой, а затем при аналитике своего поведения. Меня пугает лишь осознание того, что ты, чёрт белобрысый, засел в моём теле полностью, а ещё хуже тот факт, что искоренять тебя я никак не планирую. Я прижился с этим и с недавних пор меня это устраивает. Я стал истинным наркоманом, стал страдать от новых доз в виде тебя, но вместе с тем и насмехаться над своей привязанностью и слабостью. Не поверишь, но я хочу закрыться от всего. Мне хочется закрыть уши и не слышать больше о своих обязанностях, об этом мире в целом. Всё выводит из равновесия и заставляет сходить с ума без тебя в объятиях, но с тобой в мыслях. Мне не нужен немецкий или какой-либо другой иностранный язык; мне многое не нужно, но одно я знаю точно–мне нужен ты. А я тебе? И.Мур.³»

А в 19:45⁴ у Муромова сердце будет выпрыгивать из груди, отбивая чечётку гулким эхом в голове от пары слов–нетрудно угадать от кого– в их общем чате. В это же время будут перебраны все варианты событий, сожжена последняя сигарета и быстро провёрнут дверной замок в два оборота. Без шапки и в куртке нараспашку он сбежит по лестничной площадке, забыв о существовании лифта и о спокойствии, а виновник его состояния будет стоять недалеко от подъезда, укутавшись в шарф и грея руки, просто ждать, как ждал до этого всегда Муромов. Вот рыжая макушка покажется на улице и тут же встанет, прямо перед застывшим с улыбкой, лицом Черных. –Не смей насмехаться! –Шипит он в отчаянии, тыча в грудь блондина указательным пальцем. А тот, снимая шапку и одевая её на «мистера-улыбочку», лишь продолжает давить лыбу, но до тех пор, пока не выдыхает весь морозный воздух в губы напротив. Он целует его нежно, сминая и не прикусывая, лишь прилизывая и без того имеющиеся ранки. Терпит, когда слышит мычания и сбившееся дыхание Ильи; терпит, когда ощущает горьковатый привкус вишнёвого табака и понимает, что примет всё в нём, но обязательно отчитает за курение; но не терпит, когда тот углубляет поцелуй. Сдается, и притягивая к себе ближе за затылок, позволяет нахлынувшим чувствам выйти; позволяет рою в голове Муромова остановиться, а бабочкам в животе с новой силой забиться. –И не думал. Жизнь и без меня с этим прекрасно справится, а я пока буду стараться справляться любить тебя–Ответит тогда Фил и прижмёт к себе парня, дабы тот не замёрз в период их короткого нахождения на улице. Этот день они зафиксируют как лучший, потому что в тот момент они научатся чувствовать друг друга душой над холодными крышами Питера и смогут поднять любовь друг друга до самого яркого светила–до солнца.