Последняя встреча на кладбище

Вороны сюда прилетают часто. Каркают, машут крыльями, сидят на каменных могилах, теребят сухую траву и горделиво ходят по земле, внутри которой покоятся тысячи, а то и больше тел. Я любил птиц, как в детстве, так и сейчас увлекаюсь ими, но эти, мрачные вестники смерти, раздражают и беспокоят моё сознание. Они пришли на кладбище в поисках падали, которую никогда не достанут, но не покинут этого места ни под каким предлогом. Несколько воронов сидели на изголовье сосновой скамьи, даже не стесняя моего присутствия, - здесь я гость, а они хозяева. Один из них, тот, что был поменьше, рискнул клюнуть рукав моего пиджака, выпрашивая орех, зерно или что-то иное съестное, но ни того ни другого у меня не имелось при себе, лишь документы, подтверждающие мою личность, и несколько фунтов. Я одарил птицу холодным взглядом и отдёрнул руку. Ворон склонил голову набок, дабы получше рассмотреть лицо столь эгоистичного человека, а после он отстал. Да, просто улетел подальше от скамьи и своих приятелей, и так и не вернулся. Мимо проходили люди, разодетые в чёрные одежды с широкими шляпками, высокими цилиндрами и длинными плащами, с букетами цветов, пыльными игрушками и венками, погружённые в покой и тишину, они, не торопясь, направлялись к могилам своих родственников, а может друзей или просто знакомых. Кто знает? Во всяком случае, мне не нужно покупать напыщенные букеты, тратить время на бессмысленную скорбь и прочие ритуалы, по крайней мере не сейчас, не сегодня… Я ждал друга, с которым мы вот-вот должны были встретиться, нужно лишь подождать. Конечно, неважно сколько мне придется ждать, минут пять или десять. Опаздывать – в порядке его вещей, так устроен этот человек. Он совершенно неаккуратен, непунктуален, непредсказуем в своих поступках, однако он такой заботливый и понимающий, готовый всегда уступить и отыскать место в своём распорядке дня только для тебя, если таковой имеется. Мне не понять этого человека, сколько бы я не старался, однако принять его существо в моих силах. Увы, я скептичная личность, моё сознание узко, а познания скупы. Я отдаюсь исключительно своей работе, довольно примитивной и однообразной, одеваюсь скромно и сдержанно: длинные фраки с тугими застёжками, узкие брюки и тщательно вычищенные кожаные туфли с острыми носиками, - всё это я не считаю чем-то исключительно предназначенным для похоронных обрядов или скудных дней. Для меня подобный стиль считается обыденностью. В свободное время я занят перечитыванием книг, разбором старых записей и документов. Моя жизнь скучна и примитивна, но я не жалуюсь, просто прокручиваю в голове и понимаю, что дни мои похожи. Однако у моего друга всё не так: раскрепощённая и пылкая натура не позволит ему повторить прожитый день. Он постоянно творит, и его фантазия не имеет ограничений. Мой друг всегда готов поделиться страстью к искусству с другими людьми, невзирая на отрицание и непонимание. Он не боится, идёт вперёд и делает то, что велит ему сердце. В отличие от меня, одевается так, как комфортно его телу – свободно, во всякие рубашки и широкие брюки с зауженной талией. Я точно не помню, как мы познакомились. Случайно встретились, да и всё тут. Однако я уверенно не могу до конца понять, как судьба могла даровать мне такого человека, ведь мы разные и совершенно не схожи во взглядах, - такие люди просто не могут поладить. «Как же не могут? Могут! Я же пришёл, и ты пришёл, значит не всё потеряно» - сказал когда-то он и оказался прав. «Не всё потеряно? Да будет так! Если наши встречи будут продолжаться, то я откажусь от своих заключений на этот счёт» - и я отказался. Отнюдь, мы виделись довольно часто. Постепенно жизнь моя менялась из проклятого дня сурка в лучшую сторону. Театры, выставки, ярмарки, музеи и просто прогулки по аллеям – всё это постепенно появилось в моей пресной жизни, разбавляя её новыми сладостными вкусами. Благодаря Мартину я вышел в свет. Да, именно так его звали – Мартин, чья душа имеет что-то далёкое от земного. Нельзя сказать точно, что в нём было такого неоднозначного, много чего: тяга к звёздам, пение, каллиграфия, ораторское искусство, да и не перечислить всего. Мартин распылялся, его не интересовали деньги, известность и развлечения, лишь желание показать людям свой талант и подарить улыбки. Он был разговорчив, что имело и отрицательную сторону, ведь Мартин мог легко сболтнуть лишнего и не понять, чем так сильно задел человека. Однако я был одним из тех, кто не обращал внимание на неудачные «к слову» от Мартина. Бывало, он приходил ко мне домой, хотя, вернее сказать, врывался, подобно потоку весеннего ветра, принося новую идею или готовую песню. Мартин рассказывал новые истории, что совсем недавно узнал от кого-то или же где-то вычитал, то и дело переключаясь с темы на тему, а я всё слушал и внимал, подмечал что-то новое, расслаблялся от оживлённых речей лучезарного юноши. Вечер наступал скоро. Может показаться, что он не был желанным, но нет, совсем иначе, это было особое крылатое время, когда мы с Мартином могли задёрнуть шторы, оставив только бледный тонкий луч, тянущийся от окна, и погрузиться в дела. Под светом подсвечника мы писали стихи и сочиняли рассказы. Надо сказать, у меня получалось скверно, в отличие от Мартина, но порой его сказки выходили за грани всякой истины и законов земской жизни. Но ведь это сказки. Я любил это время и с огорчением вздыхал, когда оно, как назло, кончалось. Я с трепетом ожидал выходных, когда смогу наконец увидеться с Мартином, который каждый раз обещал, что вернётся, и сдерживал слово. И так по кругу. Со мной всегда была вера в него и светлая надежда на следующую встречу, она не покидает меня и сейчас, пока я сижу, погружённый в нескончаемый круговорот мыслей, и жду, когда он явится. Я повернул голову в сторону, где некогда услышал шуршание листвы и скрип древесины. На секунду мне показалось, что он пришёл. Я на мгновение уловил его образ, запечатлел добрую улыбку, бледные веснушки, непослушные русые кудри и прикрытые глаза. Его образ показался мне реальным, однако он исчез. Я уже успел вновь приуныть, пока силуэт снова не проявился, но только в этот раз чёткий и, по-видимому, настоящий. «Ты пришёл?» - мысленно спросил я. «Конечно, я же обещал» - моментально ответил Мартин, чем заставил меня удивиться, ведь я даже не озвучил вопрос. Впрочем, это совершенно не имеет значения. «Ты сможешь мне спеть?» - возможно нагло спросил я. «Прости, но я не в состоянии спеть» - ответил он и грустно улыбнулся. Жаль, а пел Мартин красиво, звучным оперным тенором. Ненароком я сравнивал его с соловьём – прекрасной певчей птицей. Конечно, куда сравниться гаркающему ворону с птахой, издающей столь сладкую мелодию. Из-за такой существенной разницы они просто не могут пересекаться и не враждовать! Однако я много раз видел уток и голубей, спокойно стоящих рядом с друг дружкой, грачей, что пересекались с сороками, и всё диву давался, не в силах разобраться с их природой. К слову, Мартин раньше мог петь, до одного момента. Это произошло во времена эпидемии чахотки: больничные койки постоянно заполнялись новыми заражёнными, мы даже не успевали лечить одних, в то время как умирали другие. Тогда мне приходилось работать чуть ли не круглосуточно. Выдавался лишь один свободный денёк, правда редко. На тот момент я много контактировал с чахоточными, поэтому просил ненадолго прервать вечерние посиделки, беспокоясь о здоровье друга, но его это не волновало. Мартин всё равно приходил ко мне, невзирая на все мои предостережения, что было ужасно безответственно с его стороны. Наши встречи оставались такими же уютными и спокойными, только что-то в них стало постепенно меняться. Мартин уже не пел мне песни, на рассказы тратил мало времени, больше он слушал меня. Он уходил рано, жалуясь на покалывание и тяжесть в груди, на ломку и сноб. Тогда меня одолевало волнение и лёгкое недоверие. Уж Мартин явно мне что-то недоговаривал, хоть и всегда был честен и предельно откровенен со мной. «Ты же тогда болел…» «Простудой. Тебе не стоило волноваться! Это была простуда» - снова отозвался Мартин в моём сознание. Он держал меня за дурака, старался уверить и подействовать на меня умением внушать, что у него выходило превосходно. Я действительно верил, до тех пор, когда симптомы не стали слишком явными. Я столько раз спасал пациентов от различных заболеваний, но чахотка была мне совершенно неподвластна, как и остальным. Она представала предо мной в образе смерти, что затягивала петлю вокруг шеи больного, утягивая её миллиметр за миллиметром до последнего вздоха. Эту верёвку невозможно разорвать или перерезать, только лишь немного ослабить, и то ненадолго. Кто-то умирал быстро, обойдясь без мучений, а кому-то приходилось долго страдать до самой смерти. К несчастью, Мартину досталась вторая участь: усталость и постоянные передышки плавно сменились надрывным, болезненным кашлем и кровавыми платками. Болезнь отобрала певучий голос, стремление, амбиции, силы и даже элементарную радость со здоровым румянцем. Чахотка убивала его изо дня в день, она опрокинула его на пуховые перины и приковала невидимыми цепями к койке. Тогда я старался всеми силами облегчить его страдания, пробыть как можно больше времени с больным, хотя таких у меня пол больницы, и уделять время только одному пациенту из-за личных принципов эгоистично. «Последнее время я не видел тебя. Почему ты перестал приходить, когда был мне так нужен?» - неожиданно спросил Мартин. Я дёрнул голову в его сторону, заметив всё ту же бледность, какая имелась на нём в те дни. «Прости, я хотел, но помимо тебя у меня было сверх сотни умирающих, а потом тебя перевели в другое отделение, куда я не имел возможности заходить…» «Ты поступал правильно», - с пониманием ответил он. «Что насчёт тех девочек-близняшек?» - сразу же переменил тему Мартин. «Они…умерли», - растягивая слова, ответил я. После того, как Мартина перевели в другое отделение, которое предназначалось для особо тяжёлых случаев, я потерял всякую связь с ним. Не смог навестить его ни через неделю, ни через две, ни в последний день. Нас отделяли лишь пролёты в здании, мы могли повидаться ещё раз, но не сделали этого. Я сходил с ума, страдал от беспомощности и слабости, но держался перед пациентами, продлевая их без того потерянные жизни. Хаус продолжался долго, пока я не прочитал отчёты о недавних смертях. Как правило, они приходили каждый день – обычные бумажки с именами, датой и временем. Я бесчувственно пробегал глазами по незнакомым именам, откладывал их в сторону и писал свой отчёт, так было бы и сейчас, если бы я не заметил болезненную надпись – «Мартин Вильсон. 2 мая 1793 год. 4 часа утра». Я знал, что так и случится, готовил себя к таким новостям, но всё равно укололся об остриё ножа. Сначала было больно и тошно, хотя в эти двух слова невозможно изложить всю горечь, что я испытал. Нет, я кричал в мучительной агонии, отчаянно искал оправдания и обвинял себя во всём, что делал и чего не совершал. Это был самый сильный всплеск моих чувств, который я когда-либо испытывал, а после не осталось ничего. Я стал холодным призраком или живой статуей с каменным сердцем. Меня не волновало ничего, да и не волнует сейчас. Я немощен и беспомощен. Я выполняю свою работу и хожу по грязной земле ровно до того момента, пока моя душа не посчитает нужным покинуть тело, меня не интересует, как это произойдёт и при каких обстоятельства, ибо я не вижу никакого смысла в своём существовании. Я спасаю жизни людей? Но какой из меня врач, если я не могу помочь даже себе. «Возьми меня с собой. Прошу тебя», - умолял я, а в ответ слышал лишь задумчивое хмыканье. «Это невозможно. Ты должен прожить так, как заведено лично для тебя. Да и нечто подобное не в моих силах», - он дружественно пытался приободрить меня, что я не считал возможным. Я схватился за волосы и опустил голову в колени, мои страдания будут длиться столько, сколько это будет необходимо для моего жалкого существования. Я повернулся, чтобы вновь заговорить с моим дорогим другом, но его уже и след простыл. Был ли он только плодом моего воображения или полноценной душой, что принесла мне надежду, которую я так и не смог впитать, - непонятно. Этого уж точно мне никто не подскажет. *** Чахотка свела людей с ума, особенно верующих, что повлекло за собой ужасные последствия: ночью кладбища заполнялись шумом негодования, скрежетом лопат и неразборчивыми переговорами. Люди раскапывали могилы, нарушая покой ушедших, и проводили обряды над теми, кого подозревали в «вампиризме», обуславливая это тем, что именно эти мифические существа пьют кровь по ночам, вызывая чахотку. Покойникам вырезали сердца, а после сжигали эти органы на кострах, созывая людей вдохнуть «лечебные пары» и исцелиться от чахоточной болезни. Врачи и учёные опровергали эти глупые затеи, но народ им не верил, ведь у нас совершенно нет элементарного понимания, откуда возникла эта инфекция и как предотвратить смерти. Однако я ни за что не поведусь на непроверенные теории, связанные с обрядами, даже если буду в глубоком отчаяние. Они не смогут исцелить мои болезни, и я сейчас вовсе не имею в виду душевные раны, ведь мною тоже овладела смертельная болезнь. Но так получилось, что я спокоен и уже смирился со своей судьбой. Я ещё не ослаб полностью, но знаю, что смерть уже увязалась за мной. Признаться честно, я крайне удивлён, что это произошло именно сейчас, ведь я находился в постоянном контакте с заражёнными. То ли удача сопровождала меня, то ли иммунитет был крепкий, но мой организм тоже не железный и не способен долго противиться, вполне возможно холода сломили его. Не так давно к нам привезли несколько ящиков нового лекарства из Франции, способного значительно продлить жизнь больного. Небольшой бутылёк с зелёной жидкостью, которую нужно строго пить каждый день по одной ложке. Я имел полное право взять один из препаратов себе, но отказался это сделать, понимая, что моя ситуация не самая критичная. *** Болезнь жалела меня, практически не приносила боли. Последние дни я проводил в постели, ощущая лишь усталость, надоедливую тяжесть в груди и своевременные приступы кашля. Я никогда не мог понять, как человек может осознать, что он совсем скоро покинет этот мир. Мне всегда казалось, что смерть наступает мгновенно и неожиданно, отчего невозможно предугадать, когда она выпрыгнет. Однако, размышляя обо всём на свете, в глубине души я понимал приближение кончины и последний увиденный снег за окном. Кровавый кашель иногда сбивал меня, хрипота в голосе мешала потоку мыслей. После каждого нового приступа я ослабевал, перед моими глазами проносились туманные образы воронов. Только сейчас я осознаю, что в этих птицах вызывает у меня отвращение, а именно необычайное сходство со мной. Мрачность, твёрдость, невзрачность и нотки своеобразного аристократизма – всё это так или иначе противно мне, это именно те качества, которые отображают меня. За воронами пролетали звонкие соловьи, певчие птахи весны. Тогда я твёрдо понимал, нисколько не сомневаясь, что эти птицы вполне могут стоять рядом с друг другом, не имея ни одного намёка на вражду. «Арнольд Гейт. 3 февраля 1794 год. Около 4-ёх часов утра»