shout

      Офигеть, как стрёмно было тогда.              Нет ничего тупее, чем вспомнить в разгар любовных игрищ, что нахер забыли закрыть дверь. Шахматного клуба, например, ага. Ну, то есть, дверь-то вроде закрыли, и там даже грёбаный электронный замок щёлкнул, но! Код от замка помнит наизусть штук двадцать задротов, и у ещё полусотни он записан в смартфоне где-то между «дишманская доставка» и «трах халява».              Наверное поэтому Чимин стоит, подпирая телом дверь, с торчащим из ширинки членом, и дёргается каждый раз, когда дёргается ручка рядом с его бедром. Уши рвёт бешеный грохот мчащейся по венам крови с хорошей дозой адреналина и поддверное чириканье парочки задротов, которая приползала в воскресный вечер за тем же, что и сам Чимин.       Головку члена щекочет форменный галстук.       Но ещё больше щекочет нутряк Чимина Намджун в пяти шагах от него: расхристанный, готовый, блять, к употреблению, с вытаращенными от страха глазами, и который боится пошевелиться из-за крайне неустойчивой позы. Нет, не на коленях. Чимин для начала этого ботаника поставил нормально на ноги — раздеть, потискать, облизать вот прям как давно мечтал. Глядя с пяти шагов на его нежный и крепкий ствол с блестящими каплями смазки на головке, Чимину только и остаётся, что судорожно облизываться. Замерший Намджун с кляпом во рту нелеп до невозможности: в наколенниках, с содранными до пола штанами, которые зацепились за ножку стола, рискуя его опрокинуть вместе с чёртовой шахматной доской, и выдать их этим чирикалкам за дверью. Скованные за спиной руки, на которых болтается худи — и торс, перевитый портупеей, от которого у Чимина натурально едет крыша. Намджун взъерошенный, красный, с мокрой шеей, по которой Чимин ещё вот буквально пару минут назад чертил языком дорожки, и укусить его за медленно двигающийся по ней кадык хочется просто невыносимо.              Ну же, дятлы, свалили нахер, тут та-акой приз маячит перед глазами!              Чимин, изо всех сил упираясь спиной в дверь, лезет рукой к члену. Берёт в кулак, тянет до головки, не отрывая от Намджуна глаз. У того страх очевидно переключается на похотливый голод. Кажется, от жадности глаза сейчас вылезут, и если бы не пять шагов плюс нужда в тишине — кинулся бы на Чимина сам.              Чимин провокационно прикладывает палец сначала к губам, а затем засовывает его в рот, добавляет ещё один, толкает за щёку — так, чтобы это хорошо видела его потенциальная жертва, — и тянет, обратно, плотно обхватив губами              Намджун задирает голову к потолку, шумно и часто дышит. Чимин глаз не может оторвать от его члена, который дёргается непроизвольно. У него взгляд как у кота на охоте — зрачки заполнили радужку и…              За дверью слышен удаляющийся топот парочки.              Чимин оказывается в секунду рядом с Намджуном, между его раздвинутых ног. Оба члена в мгновенье ока сложены в цепкую ладонь, у обоих дыхание рвёт, когда головки слипаются в интимнейшем поцелуе. Хватает пары движений чиминовой ладони вдоль стволов, чтобы оба кончили с протяжным рыком: несдержанным Чимина, и глухим Намджуна, который действительно громкий, и придушенным из-за руки Чимина, который вовремя сжал ему горло.              — Тише, котик, тише, — шепчет он, дав вздохнуть и вгрызаясь в шею. То, как Намджуна в его руках трясёт в послеоргазменном приступе — бесценно. — Мы тут с тобой сегодня надолго…              И то ли дело сейчас.              Куда податься двум студентам? У Намджуна в комнате разврат и безобразие — Юнги, наконец-то соблазнивший младшекурсника (хотя, по утверждению этого, который вроде бы мафия, всё было наоборот, и Чонгук соблазнил его). У Чимина — Тэхён, который притащил старшего к себе в комнату чисто показать коллекцию фигурок Марио (ну-ну, будут Джину там фигу… рки).              Потому дверь шахматного клуба надёжно заперта и стулом подпёрта.       Окна — ни одной лишней щёлочки.       И Намджун…              На коленях. Прям как мечтал Чимин, в адищенски розово-чёрных наколенниках на ворохе пледов, стащенных со всех кресел, упираясь в пол плечами. С наручниками — не теми, дурацкими, полицейскими, а нормальными наручникам, которые не натрут запястья, и которые можно легко и непринуждённо снять самому. Голый аки младенец, и лишь чёрные ремни портупеи затянуты вокруг торса и бёдер, матовым контрастом красуясь на спелой смуглой коже.               Чимин сладострастно выдыхает. Опускается на колени сам — ровно позади, чтоб полюбоваться на мощные от бега бёдра, раздвинутые для него. Тянет ладонью от щиколоток до упругой задницы по медовому мареву кожи, ловит еле заметную дрожь. Намджун тёмный, намного темнее его, и два тела рядом по контрасту невыносимо сладко смотрятся — тёмный шоколад и молочный, хоть кусай.              Намджун молчит. Пока молчит, только дышит нервно, бурно, вон как ходят рёбра и поясница.              Чимин горстями захватывает половинки. Мнёт.              Разводит в стороны и сводит снова. Основание плага с чеканкой королевы матово отражает лампу на столике с шахматами. Идеальный интим, в котором отлично видно, как мокнет от волнения и предвкушения намджунова спина.              Чимин трогает ремни, любуется на подрумяненную кожу вдоль чёрных полосок. Тело Намджуна в клетке ремней — личный фетиш, больная сбывавшаяся фантазия. Он разводит ему половинки снова, ложится сверху, тянет языком по позвонкам. Руки скользят под живот, пальцы скользят меж рёбер: рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… ткнуть в соски, поскрести ногтём, почувствовать, как дёрнулись, выдохнули, почти схлопнулись чужие лёгкие…              — Шымы-ыннн, — стонет Намджун сквозь кляп, выдаёт себя шумным дыханием. Это пытка, ждать — когда же этот грёбаный отличник наконец возьмётся за тебя, наиграется, но в этой пытке-предвкушении больше страсти, накалённой сладости, чем если бы оба двигали в унисон бёдрами.              — Шшшш…. Терпи, — шипит Чимин. Щиплет соски, трёт до боли, заставляя извиваться. Хлопает по одной половинке, второй рукой тянет за пробку, вынуждая снова стонать. Касается языком покрасневших полосок кожи под портупеей, чуть тянет за чокер, чтобы прислушаться к еле слышному хрипу…               — Капризуля-карамеля-я-я-я, — шепчет он, прихватывая губами мочку. Намджун чуть не выпрямляется — слишком у него чувствительные уши, эта ласка нутряк дёргает как размякшее желе. — А ну тихо! — прикрикивает Чимин.              В наказание ещё шлепок, пробка жёстко ходит в дырке, распирая всё больше. Член Намджуна, кажется, сейчас взорвётся: Чимин, сволочь, эрекционное кольцо закрепил надёжно, пообещав, что ботаник, который его так долго мучил отказами, кончит не скоро. Чимин словно чует, играется с головкой: чуть сжал в горсти, отпустил, и по-новой, пока убирает пробку. Смазка щедро-прохладно льётся на натруженную плоть, края чуть сжимаются, но не опадают, раскрыты под Чиминов член.              Намджун крепче стискивает кляп. Тонкая струйка слюны тянется до пола — припухшие от поцелуев губы натянуты так, что кажется, готовы лопнуть.              Чимин снова сжимает в горсти половинки и … вставляет. Дьявольски, адски медленно, почти мучительно делает это миллиметр за миллиметром. Намджун и так почти лежит, но ему кажется — от напряжения, недостатка воздуха он сейчас упадёт, хотя падать некуда.              — Дыши, — приказывает Чимин, и резко входит целиком.              Намджун воет. Просто воет, потому что в голове буйно цветут бутоны фейерверков: член по безумно напряжённой точке внутри тянет, елозит, и его головка в кулаке Чимина чуточку сжата, а ствол пульсирует, а Чимин ещё бьёт по ягодице — больно, сладко невмоготу, а ему, скованному, только и остаётся, что глухо выть.              Дерут его жёстко.              Чимин берёт резко, глубоко, почти грубо. Чередует шлепки бёдер о его задницу со шлепками ладонями по ней же. Может пальцами слегка хлопнуть по головке, отчего Намджун мотает головой и снова воет сквозь кляп, молясь всем шахматным богам, чтобы Чимин его пощадил — и брал ещё больше. Он в душе не ебёт, как староста это определяет, но тот филигранно доводит его до раскалённой точки, а потом сдёргивает кольцо, входит глубоко, сильно, с оттяжкой, и одновременно проводит рукой по стволу, заставляя кончать так, что Намджун фактически теряет сознание.              В голове остаётся белый шум, помехи в эфире — тело еле отзывается на мягкие, лёгкие движения Чимина. Тот едва поводит бёдрами, любуясь, как его ботаник почти без сознания распластался по пушистому пледу. Слюна пачкает ткань, руки держатся за спиной только за счёт того, что скованы.              — Моя очередь, — безжалостно произносит Чимин.              Намджун натурально хнычет, совсем по-детски жалобным тоном, потому что долгожданного покоя ему никто не даст. Всхлип вырывается невольно, за что ему достаётся щипок в бедро, и его переворачивают, как хорошо прожаренного барашка на гриле — почти без усилий, будто Намджун не здоровый такой лось, а девочка-феечка. Чертовски ловко: там дёрнул, там приподнял, там хыкнул, поднимая немаленький вес — и вот уже Намджун на спине, а Чимин задирает ему ноги. Крепит колени почти к плечам ремнями портупеи, те внахлёст перехватывают крепкие бёдра, раскрывая его как цветок.       — Вот так, детка, — хмыкает Чимин. Прижимается ближе, трётся своим мокрым напряжённым стволом о его мягкий член в лужице спермы. Лижет подбородок, чередуя смешки с поцелуями, обводит языком губы вокруг кляпа — припухшие, блестящие от слюны, снова лезет в ухо, заставляя вздрогнуть, дёрнуться из коитальной неги в порнушное марево реальности. Намджун отозваться пока не в силах, его на второй раз точно не хватит. Но кто его спрашивает?              Чимин добавляет смазки, разглаживает нутро скользкими пальцами, толкает кончики в простату, и касание режет нервы Намджуна как ток — проволоку.              В него входят медленно, придерживая под коленями, раздвигая как можно шире. Намджун, ослабевший, беспомощный, может только неровно глотать воздух сквозь кляп — по свежему оргазму каждый нерв оголён и чувствителен, каждый сантиметр Чиминова члена в нём — новая волна цунами. Натяжение дырки уже на пределе, но его растягивают дальше, медленно, с нажимом, елозят, устраиваясь в нём поудобнее и наращивают темп неумолимо, как девятый вал.              Намджун следит, как Чимин жадно обшаривает глазами тело, не в силах сдержаться то шлёпает, то ласкает, то щиплет, то касается так ласково, что на контрасте шарахает шаровой молнией по высоковольтные проводам его нервов, и ебёт всё жёстче. Член Намджуна беспомощно дёргается, наливается кровью и это почти больно, но член Чимина в нём не даёт передышки, проезжается с неотвратимым ритмом метронома — быстрее, быстрее, быстрее…               Намджуна выворачивает вторым оргазмом насухую, швыряет в Космос к миллиону звёзд. Но даже там он чувствует, как Чимин кончает глубоко в него, до синяков вцепившись пальцами в бёдра и натягивая до предела …              Гул кулеров мешается с тяжёлым дыханием в насыщенной тишине. И то ли им кажется, то ли и правда два сердечных ритма сливаются в один.              Чимин ни разу не заботливый иногда — так и лежит на Намджуне между раздвинутых и задранных ног, пытаясь отдышаться. Только поднимает голову и снимает кляп.              — Ну что, ещё заход? — спрашивает этот ненасытный псих.              Намджун хочет покрутить пальцем у виска, но руки скованы за спиной, он на них лежит. И что ему остаётся?              Словно забыв, что рот свободен, молча кивнуть, соглашаясь.