Пролог

Вода плеснула совсем близко. Он уснул на берегу. Выбросил камень и уснул. Вот идиот. Вода плеснула снова. Надо бы открыть глаза. Странно – ладони не болят. А ведь измазал папин камень кровью. Вот дурак-то. Вода плеснула в третий раз. Да кто ещё дурак. Маглор, по крайней мере, никуда не прыгал, в отличие от некоторых. И смысл теперь? Вымыть песок из волос. Меч вот тоже отмыть. Оплакать кое-кого. Вода плеснула в четвё… нет, прямо в лицо! Что?.. Он сел, отфыркиваясь. Тьфу ты. Не солёная. Утёрся рукавом. Моргнул. Безумие. Перед ним стоял Амрас с пустой кадкой в руках. Маглор моргнул ещё раз. Амрас никуда не делся. Стоял как живой. Даже фыркал как живой. – Ты так метался, – сообщил тоже совсем как раньше, – ты так метался и ругался... Что ещё мне было делать? Явно готовился уклоняться и бежать. Доброе утро. Здоровый лоб, охотник, а туда же. На одном из наручей шнуровка распустилась. И кончики волос вились – видно, снаружи шёл дождь. Стой. Где это «снаружи». – Ты что молчишь? – обеспокоился Амрас, и, кажется, тут Маглор вспомнил, что моргать всё-таки стоит. – Ты что? Да как бы тебе объяснить. Может, это уже Мандос? Маглор уставился на свои ладони – целёхонькие. Кожа будто и не лопалась. Надо сказать им, чтоб не смели трогать камни. Да кому им? Какие камни? – Ты не думай, – Амрас нахмурился, – никто тут больше без тебя ни с кем не поругается. Спи дальше, если хочешь. Хотя, конечно, у тебя теперь там мокро… Ну нет, спать он не будет. Маглор вскочил – с одежды должен был посыпаться песок. Но он стоял в шатре. Где море и где берег? В шатре всё валялось и стояло вперемешку. Он помнил этот шатёр. Если бы каждый привезённый инструмент и каждая книга не ценились бы в этих, новых землях так высоко – он, кажется, так и не разобрал бы свою долю. Всё лежало в тюках. Ещё ведь первый лагерь, второй лагерь, и многое они оставили только что пришедшим… – Что-то ты даже не спросил, в себе ли я и сколько мне лет, раз уж я так бужу кого-то. Эй, а одеться?.. Какая разница, что на тебе надето в мороке. Маглор выглянул из шатра и увидел их второй лагерь – всё как помнил. Шатры, шатры, трава ещё невытоптанная. Это что же – его же кару берут у него из головы? Да, но растерянный Амрас – это как-то чересчур. Похоже на насмешку. И что, им правда смешно? – Ты говорил про Нельо, – сообщил Амрас, подкравшись со спины, – очень много всего плохого говорил. С чего ты вдруг? Можно подумать, он сам это выбирал! Да что «это»-то, что «это»? Что же, уже нельзя на брата разозлиться, когда тот прыгает с камнями не пойми куда? Набрался в Сирионе… А вот сделали бы его какой-нибудь пичужкой, совершенно несолидной – понял бы тогда! Только ему-то на такое рассчитывать нечего. – Сгинь, – отмахнулся, – или ты думаешь, я так легко поверю? – Да во что поверишь, Кано? И беспокоится-то как живой, как настоящий. И где же мой песчаный берег. И зачем бы мне вдруг в Мандос, если на Нельо всё равно уже не выйдет нашипеть и вернуть обратно. Нет, а было бы хорошо! – Он очнулся, – сообщил Амрас с укором, – а ты тут вздумал… сам же не пускал помочь! О, Кано помнил это «не пускал». Да он язык стёр повторять: нет, не пойдём спасать, да, сам запретил, да, да, мне тоже горько, нет, всё равно не будем рисковать. И как им всем было удобно возмущаться! Да теперь-то что сердиться. – Так ты пойдёшь его навестить или останешься ругаться? – уточнил Амрас, и тут Кано понял всё-таки, на чём это всё можно подловить. Даже неинтересно, как легко, он мог бы раньше сообразить. – Что ты один? Вышло – как будто спрашивал у Элронда или у Элроса, те ссорились иногда, и Амрас только головой покачал. Конечно, он-то не ребёнок, чтоб к нему так обращаться. Да к кому «нему»? Ведь ничего этого нет. – Ты сам вчера сказал, что нас одновременно больше выносить не в силах, так что теперь мы… Невозможно. Думал не увидеть никогда, ну или спустя смерть и много лет, а он стоит здесь, как… – Какой ты стал воинственный, – только и сказал Амрас, когда Маглор затряс его за плечи. – Что, мы вчера прямо настолько довели, да? Таким серьёзным он был очень редко, не делил этого с братом. До веснушки ведь сходится – как раз на первом солнце они снова у них повылезали. Даже у Нельо вылезут потом, дико будет смотреться – живого места нет, волосы срезаны под корень и взъерошены – а туда же, пятнышки. Всё равно, что прямо на бинты надеть венок из ромашек. И что, всего этого нет, всё это только в его голове? А сам он сейчас в Чертогах? – Может, тебе тоже целителя? Какой-нибудь захудалый, может, и согласится на тебя взглянуть. Как раз на Майтимо уже все насмотрелись… – Захудалых целителей не бывает. – Ты что думаешь, я не знаю? Просто ты смотришь на меня, как будто я кошмар во плоти. А ведь это не я ругался во сне! Как там, «чтоб у тебя рука приросла задом наперёд»? Ну уж нет, даже если это на самом деле местный майа, даже если всё это Маглору мерещится – должны же быть пределы! – Не повторяй, – попросил, отступая на шаг, – просто сон дурной увидел. – Как ты сегодня мало говоришь, брат. Да даже если это испытание – не Маглор первым сдастся. Пусть считают, что он не понял. – Что ж, пусть я мало говорю. А должен больше? – Вот если б ты сказал бы о коварстве, и о том, что нечего подслушивать беспомощных и потом обливать их же, и ещё что-нибудь – тогда мне было бы спокойнее! Правда, Кано, позвать кого-нибудь? Курво с утра не в духе. Вы с ним славно будете смотреться вместе. Ему все шестеро будут сниться? Нет, да невозможно. Это же не несёт ни капли смысла. Можно показывать Дориат или Нирнаэт, или злосчастный Сирион, или, если бы Кано был совсем уж мелочным и оказался бы на месте того, кто шлёт ему все эти грёзы – можно было бы дать послушать Даэрона. Хотя сейчас, может быть, Кано с ним и сравнялся. Может быть. Не проверить уже. О чём он думает? Откуда здесь Мандос вообще? Выбросил камень – вот тебе вечная тьма. Разве не так? Голова заболела так пронзительно, что на миг показалось – это свет от камня осколком врезался куда-то в лоб, под лоб, под веки. Маглор вскинулся было, но встретился глазами только с Амрасом. – Иди, – попросил сам не знал кого, видение или брата, – иди, иди, я скоро буду. Запишу кое-что только. *** Сперва Маглор увидел бедра. Могучие бёдра, обтянутые бурыми штанами, и на штаны уже налип какой-то сор. Да не какой-то – вон лист засохший, вон веточка. Маглор сперва всё это стряхнул по привычке, как детей отряхивал, а уж потом посмотрел дальше наверх. Конечно, на столе восседал Тьелко. Маглор, вообще-то, пробовал составлять список. Ну что сказать – пока что выглядело дико. «Ложь Тинголу??», «Нельо поддержать погромче??», «Раньше выдвинуться», «Драконы!!». В юношеских набросках и то было больше чёткости. Конечно, он забыл о времени. Он обо всём забыл, пока пытался выстроить систему. Где всё пошло не так? И на каждый свой ход он легко находил противодействие, сам же мог предсказать – вот мы не сделаем так, и тогда выйдет то и это. Эта история в принципе не была рассчитана на славный конец. А тут ещё давно мёртвые братья являются к тебе, не предупредив, сдвигают в сторону всё, над чем ты трудишься, неважно, дописал ты или нет, и плюхаются на стол. Вольготно себя чувствуют. – И что ты тут, – обронил Тьелко, как будто это Маглор мешал ему работать, а не наоборот, – следы решил замести? – Какие ещё следы? Надо было, конечно, взвиться. Кыш с моего стола. Я сколько раз говорил. Тебе кто разрешал. Тьелко, хочешь поговорить – зови нормально! А тот ответил бы, что нормально Маглор не слышит. И он ведь даже знал эту цепочку: Амрас сказал Амроду, тот – Курво, тот – Морьо, тот уже донёс до Тьелко, и вот они все посовещались, кому бы к нему пойти, и Тьелко выиграл. А может, проиграл. Умел занимать место и говорить так, чтоб слышали. Когда проигрывал – ужасно обижался. Вот где это в нём сейчас? Тосковал по отцу едва ли не сильнее всех, и из-за Нельо злился тоже сильней всех. В волосах тоже вечно сор какой-то, если являлся не расчёсываясь. Ездил, не осторожничая. Пускался вскачь. Веток с пути не отводил. – Не знаю, – сказал Тьелко медленно и со стола всё-таки спрыгнул, – какие следы. Только ты тут сидишь, как будто песню пишешь, а вряд ли ты нынче что-то пишешь. – Это почему же? – Если б ты песню писал, ты бы сейчас уже со столькими меня сравнил… Да и не ты ли как-то обронил, что голос отнялся? Голос души, то есть. Ах, вы подумайте, какая поэтичность. Маглор мысленно выругал прошлого себя. Голос души у него отнялся. Да что ты видел? – Пытаюсь описать общее состояние дел. Для Нельо, на будущее. – Что, думаешь, он как глаза опять откроет, – вот так вот сразу и потребует твои отчёты? Ну-ну, Кано. Уж мне-то мог бы и не врать. Вот про настырность эту Маглор тоже позабыл. У Тьелко прямо-таки пристрастие было не спрашивать, а сразу утверждать. Ты ещё, может, сам себе врёшь, а ему не смей. – Да что у тебя там? Ты Нельо что ли предъявлять собрался знаки вопроса и кружочки? – Не читай это. – Ты таким мрачным не был с тех пор, как… да никогда не был. Что, тоже думаешь: он без руки ничего не сможет?.. Да как ты смеешь так говорить. Это, конечно, тоже дар, тоже уметь надо – так ляпнуть, чтоб взбесить. Маглор-то думал – теперь вовеки будет злиться только на себя и на них-будущих, то есть, по сути – может быть, ни на кого. – Ты и понятия не имеешь, что Нельо сможет, а чего нет, – из злости будто бы можно было кочергу сковать. Кирку. Даже если не Тьелко, а видение, какое право он имеет так… – Ты знать не знаешь, сколько он переживёт. Что он переживёт. На чём сломается. И сидишь здесь и зубоскалишь, как… – Как кто, Кано? Это не я к нему полдня не захожу и не я тут строчу как одержимый. Ты один не волнуешься. Все замечают. Вот рассудительным он тоже не к месту становился. Что теперь ему говорить? Что им всем сказать? Я так хорошо помню, как вы умерли, что не могу теперь порадоваться, что вы живы? Очень смешно, Кано, скажут они и даже будут правы. – Ты скажи, если что не так, – продолжил Тьелко. Всегда быстро отходил, если гордость не задевали. Если не проигрывал. – Вокруг Нельо и так все скачут, вон Хуан только там теперь спит. Но ты-то тоже… Что «ты тоже», что «тоже»? Нынешний Маглор сам тот ещё... гхм. Невинный и не ведающий. – Ты, что ли, тоже не знаешь, что ему сказать? Если он спросит – почему не приходили. Так он у всех нас спросит, не у тебя же одного. – Не спросит. – Что вдруг? – Всегда боялся, что мы тоже там окажемся. – Нельо в плену боялся за нас? Стой, а ты-то откуда знаешь? – Знаю и всё. – Тоже мне, Намо Мандос! То всё знаешь, то предсказываешь… – Сгинь отсюда. – Да ну! А сам-то выйдешь? – Выйду, – пообещал Маглор, глядя в стол. Тьелко с отвычки было слишком много. Ещё на стол натряс еловыми иголками. Откуда взял только. – Не через три дня! – А время мы не оговаривали. Что им всем сказать. Стоит ли им вообще что-то рассказывать. Жалко, тут нет его из прошлого, вот бы уж с кем поговорил! И всё-то они сами знают, и всё-то у них получится, и Моргот уже в ловушке, и почему их камень оказался у кого-то, и не сам ли он виноват, и чем Клятва плоха. Нет, нет, нужно не так. А это возвращает нас к чему? Да к списку же. Фу ты. *** – Или я, или Морьо, – сообщил Курво и сложил руки на груди. – Или ты, или Морьо что, позволь спросить? – Будем выяснять, что тут с тобой стряслось. Страшные вещи слышали. – А Питьо отказался? – Он обижен, что ты не идёшь к Нельо. Тот тоже о тебе спрашивал. Нельо в огненной пропасти. В Мандосе ваш Нельо. Наверняка стоит взглянуть ему в лицо – и всё закончится. Как во сне – не смотри на свои руки. Но руки были как раз чёткие, целёхонькие. И Курво ведь был чёткий донельзя, живой до скрежета. И это он-то – усталый, волосы кое-как увязал в хвост, на щеке сажа, и её, конечно, оттирали, только не до конца оттёрли, потому что отвлеклись – и вот эта тень несчастная потом возьмёт и выставит кузена из его же города? И примется стрелять в принцесс. И где-то между ещё и сына потеряет. Про сына вырвалось само собой: – Что, как там Тьелпе? – Вы вчера виделись, Кано. Что с ним может быть? Если ты у нас изменился за одну ночь, это не значит, что все остальные ринутся туда же. Или что, призовёшь нас брать пример? Забыл, как много Тьелко занимает места. Забыл, что Курво сиял, только когда очень злился, или очень стыдился, или и то, и это разом. А сейчас просто устал. Так и стоял у входа, скрестив руки. Опять само получилось ему предложить: – Давай я тебя заплету получше. – Это ещё зачем? Затем, что в моей голове ты без причёски не появлялся. Затем, что ты и так уже издёргался за старшего, и понятия не имеешь, как теперь искупать, что говорить, и потому не говоришь почти ничего. Злишься на Финдекано, что посмел быть таким смелым, но ему тоже ничего не говоришь. И теперь смотришь на меня и думаешь – если ещё и с этим что-то станет не так, я же не выдержу. Да всё ты выдержишь, Курво. Мы вообще много выдержим не того, что надо. Много порогов преступим. Интересно, будет судьба сопротивляться, если пытаться вывернуть её в другое русло? Или будет как с песнями – пока не нашёл то самое, она рвётся из рук? Песни писали себя сами. А история напишет? Если, конечно, это всё не сон. Должно быть сном. Волосы Курво были жёстче, чем у остальных, и, конечно, пропахли дымом. – У Майтимо там один колтун, – поделился Курво сквозь зубы, – безумие. Вот почему ещё не придумали, как на себя перетянуть чужую боль? – Вот и придумал бы. – Я? – А кто у нас в отца? – Но это вовсе не… Он оборвал сам себя и стал думать так яростно, как будто даже не железо гнул, а тесто месил. Не то что Курво часто приходилось месить тесто, тем более нынешнему. Это они с Нельо, то есть Маглор с Нельо всё уже освоили. – Тьелпе ещё, – поделился Курво снова сквозь зубы, – что я ему скажу? – А сам себе что скажешь? – Ты теперь так и будешь мне читать мораль? За что? – Могу ещё поговорить на местном языке. – Когда ты выучил? Зачем? Пусть они сами учат. Сон так не расползался бы – по швам, по ниткам. Во сне все замечали бы его-прежнего. Во сне и синдарина он не помнил бы. У назидательного сна должна быть логика. Вдруг мелькнуло перед глазами – косы с бусинами. Не деревянными, конечно, там эмаль была… – Ты раньше бусины вплетал. С собой не взял? – Первый раз слышу. Ты скажешь или нет, что произошло? Наверное, бусины были позже. Может, спутал. Так давно не возился с волосами – детские не в счёт, там руки делали одно, а мысли текли по другому руслу. Или разговоры шли. Нельо причёсок не любил под конец жизни, а остальные… Да будь это сон – Маглор бросился бы уже к нему в шатёр, бросился бы – и увидел совсем другое тело, не то, что после плена. Хотя в конце-то тела и вовсе не должно было остаться. Тогда чем же сон закончится? – Что ты туда вплетаешь, брат? Песню о неизбывной скорби? Фу ты, и правда. – Задумался, как всё могло бы быть. Мне не понравилось. – А, то есть как сейчас – тебя устраивает?.. Да нет, я тоже думал. Если его в таком виде принесли, то что должно было остаться. И что осталось бы, если б не доблестный кузен. А? Подумать только, у них Нельо ещё в центре. Плен Нельо и отец. И позор, не без того. Знали бы вы, что есть позор на самом деле. Как вам и рассказать. И стоит ли. В любом сне торчат нитки, нужно только присмотреться. Любой сон можно распустить, если понять, как. Если найти уязвимое место. Всё-таки не очень хочется. А можно я ещё немного поплету косички. – Ты что это? – Курво попытался повернуть голову, но не преуспел. Всегда выдержать не мог и тянулся смотреть на неготовое. В детстве ещё и требовал второе зеркало. Да ну, ещё о детстве будешь думать. Нет, а представь – очнёшься в Валиноре? Угу, ещё скажи – в отцовском детстве. – Что это ещё за нежность? Как шипеть на нас на всех… – Шипел, когда вы обостряли отношения. – А ты считаешь – ошибались? – Да, считаю. И не вертись ты, я уже почти закончил. – Ещё цветы мне туда вплети. – И вплёл бы, если б были. – Да что с тобой такое, скажешь или нет? – Я не могу, – и он не врал, правда не мог, – это пока что не в слова, не в песню, никуда. – Не в слова и не в песню? Вообще-то очень сложно повернуться, когда тебе плетут косичку у самых корней, но Курво смог. Отобрал волосы. Уставился сверху вниз, как только он и умел. Как будто проверял соответствие каким-то исходным характеристикам, и на каждого брата у него были свои. – Ты мне не нравишься совсем. – Иди за Нельо смотри. – За Нельо смотрят все поочерёдно. – За мной уже тоже. Куруфин фыркнул, и это было не «мне нечего сказать», а «я тебе ещё припомню». Сколько мелкого забываешь. – Ты обещал Тьелко выйти не через три дня. – Я обещал скоро прийти. Это довольно растяжимо. – Натравлю на тебя всех остальных. – Двое остались. Нельо не побеспокоишь. – Вот именно, – Куруфин улыбнулся мельком, и тут только Маглор понял, что тот кружным путём привёл к тому же, с чего они начинали. Разумеется. – А Нельо, о ком ты, видно, всё-таки снисходишь волноваться, о тебе уже спрашивал, и не один раз. А ты почему-то всё ещё не там, а среди гор бумаги, и ведь это даже не песня, поскольку когда речь идёт о песнях, у тебя строчки не пересекают лист во всех направлениях сразу. Что такое «дракон»? – Я же сказал, не читай это. – Ты кому-то другому это говорил, брат. Чем тебе помочь? А, ведь и впрямь читать у нас пытался Тьелко. У нас в видении. У нас во сне. Ума лишиться. – Не мог бы ты выбрать другое время, чтоб быть не в себе? – А ты не мог бы в таком случае дать мне доплести косичку? – Если ещё и ты, – пригрозил Курво уже напрямую и всё-таки сел обратно, – если ещё и с тобой что-то… А вдруг это их видение? Вдруг это их посмертие, и он здесь зачем-то нужен? И только он будет знать, как всё на самом деле. Или не будет. Память тоже вещь пластичная, как оказалось. – Везде найду, – пообещал Курво вовсе уж отрывисто, – если его не нашёл, то уж тебя теперь… И умудрился уснуть, пока Маглор доприводил в порядок его причёску. *** – Тебя за руку отвести? Маглор поднёс палец к губам и беззвучно шикнул. Курво так и спал, разве что Маглор его перетащил на свою же кровать. Был ли таким усталым в прошлый раз? Кто ж вспомнит. Всё ходил, ронял слова. Великой милостью преподносил то, что ни с кем не ссорился. Пусть спит, пока спится. Морьо, возникший в дверном проёме почему-то с охапкой дров, не сдался и продолжил ссору шёпотом: – Тебя за волосы к нему оттащить? За уши, может? Ты-то ещё что! Надо сказать, с чётвёртого раза встреча с ещё одним мёртвым братом пошла проще. Злость и забота – в этом весь Морьо и был. Снисходительность и забота. В какой-то мере он их всех считал своими младшими. – Ну зачем же за волосы, – ответил Маглор так, чтобы сон Курво не нарушился. Тоже вот это, попадать в тон сну – когда научился? – Можно просто отконвоировать. И встать у входа, чтоб я точно не сбежал. – Да что с тобой, ну? Если ты ещё начнёшь… – Зачем тебе дрова, брат? – Тьфу ты! Я забыл. Это чтоб не подраться. – Увидел кого-то, кто не по сердцу – схватил поленья? – А что, лучше, если бы мы сцепились? Сам же говорил! Уймитесь уже, уймитесь… Ну вот я и унимаюсь! – Изо всех сил, я вижу. Положи дрова, пожалуйста. – Тебе-то они сейчас зачем? Маглор только головой покачал. С Морьо часто так было – сложней и проще всего. Его вышло обнять. Обычный эльда, усталый, сбитый с толку, а подо всем этим большая радость и такой же сильный страх. О, как они все боялись потерять Нельо ещё раз. Клялись, что никогда, хотя зависело это от самого Нельо да от целителей. Всё равно от него не отходили. – Да ты как будто сам меня сто лет не видел, – сказал Морьо мрачно, – вот ещё. Я такой же. Это Нельо не такой же. Ну, ты идёшь? Нельзя всё время петлять вокруг окончания сна. – Иду сейчас же. Дрова только забери. *** Кажется, именно в тот раз, глядя на Нельо, Маглор постиг смысл выражения «живого места нет». Везде или повязки, или царапины; глаза вот были целы, и в данный момент – закрыты. Однако ж никакой огненной пропасти. Никакого рассеяния сна. Повязки – сколько угодно. Нельо заёрзал во сне. Маглор дотронулся до его руки, едва коснулся. Сам не знал, чего боялся. – Ну тихо, – попросил и сам не понимал, кого убеждал. – Тихо, тихо, всё хорошо. Сколько же помнишь, кажется – а сколько забываешь. Как сложно кого-то аккуратно удержать, пока тот мечется. Удержать, разбудить или не будить, не сделать больно. В тот раз Маглор ещё с ним оставлял дежурить младших, или Морьо, или обоих средних сразу, потому что пока они внутри – ни с кем не ссорились бы. И был ещё Финдекано, и Нолофинвэ с этим задумчиво-строгим лицом, почему-то ужасно раздражало, а высказать было и нечего, и незачем – и кого только не было. Они ещё не сразу завели отдельные платки утирать этот пот холодный, кто-то промакивал своим же рукавом. Да Тьелко, кажется. – Тихо, – попросил Маглор, поскольку Нельо снова от кого-то вырывался во сне. Он ещё долго будет. Маглор тогда не сразу нашёл этот тон, даже немного раздражённый – видимо, никаких сердитых родственников Моргот Нельо в видениях не предлагал, и от такого голоса – как будто Маглор ещё дома явился из спальни взъерошенный и с ходу принялся кого-то в чём-то обвинять, – от этого-то тона будничного Нельо затихал. – Ну, тихо, что это ты себе удумал? Всё уже точно хорошо. Вот ты, вот я, другие тоже рядом. Тут, недалеко. А знаешь, кто тебя спас? Ни за что не угадаешь. А знаешь, на чём ты летел? То есть на ком. В прошлый раз не хватало сил на болтовню, в горле пересыхало. Он всё твердил себе, что надо радоваться, что брат явился хоть таким, живым явился ведь – но всё равно стучало в голове вот это: не стал его спасать, не стал и всё. И что, что он сам велел. И что, что иначе вы бы сгинули все разом. Всё равно не стал. – Финдекано отправился тебя спасать с одною арфой, – поведал Маглор, и на секунду померещилось, что он рассказывает что-то близнецам. Тем, поздним. Надо бы сказать Маэдросу, чтобы все как-то присмотрели бы за близнецами Диора. Да впрочем, если Диор будет жив, то и зачем… Ха, если Диор будет жив. А если средние. А если они не проиграют в Нирнаэт. Невозможно смотреть так далеко. Наверное, валар и не сходят-то с ума лишь потому, что сами не спускаются. Знают заранее, может, но не вмешиваются же. Ладно, почти не вмешиваются. Их помыслы Маглор постичь не мог что тогда, что теперь. Хоть что-то одинаковое. – Мне всегда было интересно, – продолжил он свою дурацкую сказку, – что вы такое там пели вдвоём. Что прыгнуло на язык. Не спрашивать же было? Что у него, что у тебя… – Я никому ещё не рассказал, что что-то пел, – прозвучало от входа, – откуда ты знаешь, Кано? О. Финдекано подошёл не спеша и выглядел мрачнее и взрослее, чем Маглор предпочёл его запомнить. Потому что некоторые образы друзей и родичей очень не хочешь удерживать в памяти. Специально далеко откладываешь, чтобы рассмотреть потом. Особенно когда уже и отомстить не выйдет за них. Финдекано Маглор предпочитал помнить самого раннего, до Перехода ещё, или хотя бы времён Долгого мира, когда они все будто отмерли ненадолго. Ну, как ненадолго, мир-то долгим не зря назван. Одним словом – в воспоминаниях Маглора Финдекано улыбался. Но вот сейчас все, кто позже пришёл, ещё только-только сознавали, что льды позади, и только-только думали, что будет дальше. Финдекано смотрел и спрашивал без улыбки, однако называл домашним именем. – Почудилось, – соврал Кано, не изменившись в лице, – мы в детстве сны смотрели и то одинаковые. Тебе уже выражали благодарность? – Отчасти, – Финдекано не поверил, и это было смешно. Смотрел, как будто мог что-то понять. Ну, отчего же нет. – Тогда я поблагодарю тебя, – Маглор встал и прижал руку к сердцу. Поклонился. – От всего Дома и от нас лично. Никто сейчас не мог бы сделать больше. В прошлый раз это всё звучало по-дурацки. В прошлый раз слова будто бы не помогали никак или же помогали недостаточно – ладно, он никому не дал погибнуть зря, ладно, не допустил серьёзных стычек, но разве это что-то искупало? И в тот раз перед Финдекано было стыдно. В этот раз стыд померк до поры. Слишком давняя история. – Ну да, – сказал Финдекано недоверчиво, – а рука что же? В прошлый раз Маглор взвился бы – вдруг Нельо слышит?! В этот только головой качнул в сторону ложа. Нельо потом обмолвился – сперва слышал не столько слова, сколько интонации. Напомнить потом остальным, чтоб не ругались при нём. – Нельо живой, – сказал очень спокойно, – вот что важно. Можно подумать, тут толпа была желающих возвратить целёхоньким, и у всех получилось, только у тебя осечка. – Но откуда ты знал про песню? – Нельо всё-таки мой брат. – Ничего не пойму, – пожалуй, упрямством-то Фингон с Нельо мог помериться, и об этом Маглор тоже позабыл. – Ничегошеньки. Что тут с тобой происходило, пока мы вас догоняли? Вот как он это называет. Тоже движется по краешку. Время серьёзных разговоров ещё не пришло, примирения – тоже; только так, только слова. Ладно, ещё оставили им лагерь. Всё равно ведь как только Нельо появился – все немного перемешались. Потихоньку, постепенно. А когда он заговорит… – Постигал смыслы слов, – ответил наконец-то на вопрос. Интересно, сколько ещё его будут спрашивать: «Да что с тобой такое?» – Каких же слов? – «Стыд», например. Или «ответственность» ещё была. Хорошее слово, правда? – Да уж лучше некуда. – «Вину» ещё прибавлю, и «горечь» сюда же. – А надежду? – Вот это пока ускользает от меня. – Но ты будто уверен, что он выздоровеет. Я, когда первый раз сидел с ним, целителей из шатра не отпускал, а ты… Финдекано осёкся. Маглор это тоже помнил – как постоянно тянуло ссылаться на Нельо как на кого-то, кого нет уже, не будет рядом, и как было странно вспоминать, что он опять тут, только не слышит пока. Дальше шло общее – будет ли слышать, а очнётся ли, когда очнётся, да он-то сильный, да конечно, легко нам говорить – и прочее, и прочее. Сейчас Маглор сказал: – Он слышит как мы говорим, а не что именно. – То есть если кому-то в голову взбредёт поспорить, то теперь и ругаться нужно ласково? – Что за нужда спорить в палатке выздоравливающего? – Твой брат нынче выбрал слово противоположное. – Мой брат ошибся. Скоро сам это поймёт. Это какой же брат рискнул такое выдумать! На миг Маглор возмутился всем собой, будто и не было всё это сном или чем похуже, будто и вправду угодил на берег Митрим. Нет, это кто там изощряется? А, пусть двоятся образы, пусть будут мёртвые вставать поверх живых – всё равно нужно уже поговорить с ними со всеми. Что ещё за противоположность? «Умирающего»? Да ну. Кто б говорил. Кто первым гибнет, тот чур пусть вовсе молчит. – Ты так ловко с ним управляешься, – заметил Финдекано, – я всё время боюсь не рассчитать. – А, это опыт. – Какой опыт? – Позже расскажу. – У вас ещё кто-то был ранен? – Можно и так сказать. – А о Нельо что ты ещё знаешь? Что с ним было? Финдекано, которому ещё много, много лет остаётся до той, последней крови. Ничего не было. Только-только льды прошёл. А удобно стесать упрямство, правда, Кано, стесать неудобные вопросы, стесать заодно вот эту вот общность Второго дома и Третьего, которая навсегда у них останется и которой вы не разделите, поскольку там не шли. Удобно отмести, да? Оставить ленточки и шутки, и как лицо у Нельо прояснялось как ни с кем больше. Вот разве что в упрямстве они совпадали – образ и оригинал. – Что он тебя просил о невозможном, – ответил Маглор. Это как идти на ощупь. Может, вся его жизнь теперь будет путь на ощупь. Если он здесь останется. Если это явь. – И ты согласился. А потом вам не пришлось. – Да как ты… – Тихо, тихо, не буди его. Нельо ворочался, и Маглор начал свою сердитую вечернюю сказку заново: – Ты очень быстро встанешь на ноги. Целители поразятся. Да мы все поразимся, вот уж точно. И волосы отрастут. Драться станешь лучше прежнего. Всё станешь делать лучше прежнего. Потому что ты очень сильный, знаешь это? – И ты не хочешь ничего сказать мне? Насчёт невозможного. – А тебе нужно, чтоб я что-то говорил? Могу спасибо сказать. Довольно сложно выполнить такую просьбу. – Откуда ты всё-таки знаешь, Кано? – Так сложилось. Расскажу потом. – Нет, расскажи сейчас. Ты говорил, что благодарен. И значит, если я тебя прошу… О, вот он и увлёкся. Дома – где дома? – так же мог доказывать. Нельо от этой смены тона всё-таки открыл глаза. Что, выйти? Не заметить? Ну конечно. Надо сказать, Кано успел его поймать. – Ну куда ты? – спросил. Да плевать, чудится, не чудится ли. Даже если всё видение. – Вот зачем ты? Лежи спокойно. Всё в порядке. Все здесь. Нельо нашёл взглядом Финдекано и весь разом выдохнул. Потом нашарил ладонь Маглора и немногими гнущимися пальцами в неё вцепился. – Тихо, Нельо, там же тоже повязка. Всё уже закончилось. – Ты там не так… себя вёл. – Где это, что это вдруг? Я, брат, всегда себя веду сообразно обстоятельствам. Наверное, Нельо подразумевал видения в плену, где они все его обвиняли кто во что горазд, но ещё и в это вдаваться Маглор не хотел и потому нёс ерунду. Нельо не обиделся: – Ты очень вырос. Я тебя отвлёк? Он говорил тихо, но твёрдо. В первый раз очень хотелось договорить за него, запеть, заорать, склониться, пожертвовать свой голос навсегда, лишь бы не этот свист и шёпот. В этот раз то ли Маглор сохранил привычку, то ли Нельо уже приноровился, но только речь была отчётливая. Только что это он спросил? – Отвлёк от чего, Нельо? Да тут с тобой эпоху проживёшь и не поймёшь. Путь последний разделишь и то не поймёшь сначала. Отвлёк он. Да, невозможно просто, дел-то много, что там какой-то брат из плена. Подождёт ещё денёк. Нет, а что ему думать, раз ты сам к нему не шёл? И что ответить? Извини, брат, в моей голове ты падаешь в пропасть? – Да уж, конечно, просто ужасно отвлёк, Нельо, просто сил никаких нет. Тебя-то каждый день видел, не соскучился ничуть, то ли дело дурацкие дела. Куда же я без них. – Мне рассказали, ты там пишешь что-то безумное. – Тебе уже на меня жалуются? – Самую малость. Мне кажется, они соскучились по самой возможности. Откуда ты знаешь, о чём я его просил? Финьо, который явно колебался – то ли тихо выскользнуть, то ли не оставлять друга и брата с другим другом и братом несколько странного вида – Финьо замер на полпути. – Я теперь много знаю печальных вещей, которых знать не следовало бы. А может, наоборот. Нельо так и вцепился в него взглядом. Так и осматривал. – Со мной всё хорошо, честное слово. Слушай, не смеши меня. Вот продержишься стоя приличное время – тогда и волнуйся. – А можно я уже сейчас начну переживать за собственного брата? Можно, да? Спасибо большое. – Я расскажу чуть позже, когда подберу слова. – А думаешь, они вообще найдутся? – Может быть, и не найдутся. Всё равно скоро всё станет понятнее. Нельо смеялся какими-то вздохами, какими-то рывками. Сразу и не разобрать было. И что сказать – не смейся, тебе больно? Как будто бы он сам не чувствует. Сквозь смех как-то протолкнул: – А ещё спорят, кто из нас с тобой упрямее. Слышали бы они… Да что ж такое. – Ты, – сказал, – ты из нас упрямее, Нельо. И давай, кстати же, сразу решим, что когда ты захочешь нарушить предписания и двинуться куда-то раньше времени, ты позовёшь кого-то для поддержки. – Да откуда ты… ну тебя. Никакой Клятвы, Нельо, никакой несчастной пропасти, никакой Битвы слёз, никакого скандала за корону даже, то есть после решения. Да пусть я щепка, что стремится поперёк потока – ну и буду стремиться, ну и встану, и так пока меня не снесёт. Если вообще снесёт! Потому что ты только начал, только снова на нас смотришь, и слушаешь старое имя, не поморщившись; потому что средние знать не знают, какими станут, знать не знают, что их всех ждёт – что их ждало; потому что младшим запрещено умирать в принципе, а тем более – так. – Ты-то куда уходил? – спросил Нельо. – С тобой-то что такое? – Злюсь, – сказал Маглор, – на судьбу. – Вот ей не повезло.