майн фрайхайт

«Высший тип свободных людей следует искать там, где приходится преодолевать самые сильные препятствия; в пяти шагах от тирании, у самого источника грозящего рабства.» Фридрих Ницше — Проснулся наконец, завтрак уже стынет, — звонкий голос моментально пробуждает хрупкого мальчишку, который нехотя открывает глаза, активно потирая отёкшие веки синими костяшками. Тилль и не надеялся на теплую и уютную ночь, естественно, ведь в сыром подвале с облупленными стенами иначе быть и не может. Мальчишка приподнялся со смятого матраса, который располагался на морозном бетоне, комкая обессиленными, худощавыми пальцами своё ложе сна. Ребёнок устремил свой взгляд на мужчину, который держал в руках тарелку, скорее всего, уже с холодной кашей. Во второй руке тёмного силуэта виднелись ненавистные витамины, Тилль принимал их по пробуждению и перед сном, но порой взрослые люди нарушали график и ему приходилось глотать добавки вне привычного расписания. — Папа, — охрипший голос ребёнка отскакивает от облезлых, бетонных стен и эхом несётся по маленькому, темному пространству, — Я плохо себя чувствую, всю ночь мучался от кошмаров. — Потому тебе стоит хорошенько поесть и обязательно принять витамины, — мужчина протягивает мальчишке тарелку, — Сейчас же поднимусь за стаканом воды, чтобы ты смог принять свои добавки. Тилль покорно берет свой завтрак, смотря вслед поднимающемуся отцу по лестнице, тяжело вздыхает и вмиг закашливается, металическая тарелка стремительно летит на пол, ведь мальчик попытался руками прикрыть свои уста и не уследил за едой. Маленький человек моментально подрывается с матраса, а затем принимается руками возвращать завтрак в емкость, да поскорее, чтобы отец вернувшись не отругал рассеянного мальчика. Тилль мгновенно избавился от остатков каши на своих пальцах, поместив каждый поочередно в тёплый рот. — Решил устроить погром? — на лестнице вновь мелькает силуэт отца, который резво летит на шум. Мальчик не знал что предпринять и какую отмазку придумать на сей раз. Уже не первый раз за свои проступки он получал розгами, в лучшем случае по рукам, а в худшем — нежную, детскую кожу на спине рассекал гибкий прут, беспощадно оставляя от 10-ти до 12-ти ярких полос. — Скорее всего это были крысы, — Тилль живо бегает глазами по своей «комнате», что-то выискивая взглядом. — Смотри, — он указывает тонким пальцем на гору ржавых кастрюль, — Видимо, шустрое животное задело одну из них и крышка громко опустилась на пол. Мальчик потирает свои холодные руки, активно сминая обмороженную кожу. — Я быстро поднял её и вернулся на положенное место, — Тилль бросает свой взгляд на отца, который, похоже, купился на его вынужденную ложь. — Больше не подходи к этим кастрюлям, — строго бросает отец, параллельно вскрывая банку с витаминами, а следом ловко достав одну из капсул протягивает её мальчику в рванной, явно не по размеру, рубахе. Ребёнок послушно глотает пилюли, а затем принимается за свой завтрак. Холодная каша в сей раз казалась менее вкусной, чем обычно, размякшая крупа смешалась с пылью, но Тилль не мог пропустить свой завтрак, ведь как говорит папа, кто кашу ест, тот быстро растёт. — Scheiße, мы сейчас пропустим выступление канцлера, — отец выхватывает тарелку из рук мальчишки, в которой оставалось ещё приличное количество завтрака, — Чего застыл? — злостно обращается мужчина. Тилль подскакивает с матраса, вытирая мягкие, испачканные губы жёсткой тканью рубахи и послушно следует за мужчиной, надеясь, что больше ему не придётся жевать пыльную пищу. Обмороженные, тонкие ноги ребёнка с трудом поднимают его тело по ступенькам, а затем его ослепляет яркий свет настольных ламп и экран телевизора. — Прошедшей ночью польские солдаты впервые учинили стрельбу на нашей территории. До 5:45 утра мы отвечали огнем, теперь бомбам мы противопоставим бомбы, — доносился голос из прямоугольного ящика. Мальчишка устраивается на диване между матерью и отцом, после приземления на мягкую поверхность он ощущает тёплые пальцы в своих кудрявых, запутанных волосах. — Как спалось, медвежонок? — родной голос ласкает уши ребёнка, а на его лице выступает квадратная улыбка. Тилль любил проводить время с матерью, в особенности на кухне, когда имел возможность помогать ей готовить блины, потому что тогда ему перепадало немного сладких лепёшек. Улыбка моментально гибнет с лица, когда вновь голос канцлера доносится с телевизора. — Отныне я — первый солдат германского Рейха, снова надел форму, которая была для меня дорога и священна. Я не сниму её до тех пор, пока не будет одержана победа, ибо поражения я не переживу. Ребёнок внимательно всматривался в весьма отталкивающее лицо: чёлка зачесанная на левую сторону, неприятные глаза, большой безобразный нос, от которого он отвлекал внимание квадратными усиками, и в довершение к столь непрезентабельному облику – жёлто-коричневые зубы. — Я хочу закончить теми же словами, с которыми начал борьбу за власть над рейхом. Тогда я сказал: «Если наша воля настолько сильна что никакие трудности и страдания не могут сломить её, тогда наша воля и наша Германия будут превыше всего!». — Heil Hitler! — вскрикивает отец и поднимает правую руку под углом 45 градусов с распрямлённой ладонью. — Heil, mein Führer! ————— — Ну и какого хуя ты меня так рано сюда вызвал? — скрипя зубами проговорил недовольный юноша, спешно наматывая легкий шарф вокруг своей шеи. — Польское государство отказалось от мирного урегулирования конфликта, — кинул молодой врач, даже не удосужившись одарить своего друга взглядом, — Гитлер собирается выступить перед Рейхстагом, — сигарета продолжала тлеть в грубых мужских пальцах, пока еле прохладный ветер развивал темно-каштановые, короткие локоны задумчивого парня. — Ты собираешься присоединиться к медицинским войскам? — друг прекрасно понимал, к чему ведёт его коллега, с которым они вместе изучали медицину и антропологию в университетах Мюнхена. — Руди, позволит ли твоё здоровье? Симметричные губы доктора вмиг образовали легкую ухмылку, а длинные пальцы свободной от сигареты руки уже во всю натирали пространство между бровями. — Я следовал идеям Гитлера ещё до знакомства с тобой, думаешь, что незначительные проблемы с самочувствием меня остановят? — сигарета в его пальцах приняла форму эскортницы, которая была согласна на любую позу и покорно прогибалась ради зелёных бумажек в толстом портмоне. Внезапно подступивший гнев амбициозного юноши прервала речь фюрера, голос которого доносился из радиоприемника. — Депутаты германского Рейхстага, в течение долгого времени мы страдали от ужасной проблемы, проблемы созданной Версальским диктатом, которая усугублялась, пока не стала невыносимой для нас. Данциг был — и есть германский город. Коридор был — и есть германский. Обе эти территории по их культурному развитию принадлежат исключительно германскому народу. Данциг был отнят у нас, Коридор был аннексирован Польшей. Речь так глубоко ласкала молодое, нацисткое сердце, что его лицо моментально выдавало невероятное восхищение и любовь Руди к своему фюреру. Пустой и тяжелый взгляд наполнился надеждой, а пухлые губы повторяли еле слышно каждое сказанное слово. — Будучи сам готов в любой момент отдать свою жизнь, её может взять кто угодно — за мой народ и за Германию, я требую того же и от каждого другого. Ну, а тот, кто думает, будто ему прямо или косвенно удастся воспротивиться этому национальному долгу, должен пасть. Нам не по пути с предателями. Обеспокоенному другу оставалось лишь принять факт того, что сердце Руди навсегда принадлежит Рейхсканцлеру Германии, его идеям о расовом превосходстве немцев. Помешанный доктор не собирается останавливаться, «работать на благо родины» заиграло совсем иными красками. — Если наша воля настолько сильна что никакие трудности и страдания не могут сломить её, тогда наша воля и наша Германия будут превыше всего, — повторив последние слова лидера, парень поднял свой взгляд на друга и наградил того широкой, кроличьей улыбкой, — Да здравствует Гитлер. В тот момент пред ним предстал самый что ни на есть «Ангел смерти».